Используются технологии uCoz

нАУЧНЫЕ РАБОТЫ ИЗ ЖурналА "Диссертатъоник"

БИбЛИОТЕКИ рбд

 

 

2.4. Знакообразование и словопроизводственные модели внут­ренней формы языка

Выше мы рассмотрели процесс семантического и фонетико-графического речепроизводства. В основе этой стороны речевой деятельности лежат акты предикации, сопровождаемые субститутив-ными процессами выбора необходимых языковых знаков и моделей ВФЯ. Но речевая деятельность не сводится только лишь к речепро­изводству. Для того, чтобы могло осуществляться предикативное (рема-тематическое) соположение речевых единиц, необходимо иметь в системе знаков (в ИБЯ) и в системе моделей (в ВФЯ) доста­точное количество инвариантных единиц знакового и модельного ха­рактера. Таким образом, мы склонны видеть словопроизводство (или шире, знакообразование) в качестве второй стороны речевой дея­тельности, в основе которой лежат субститутивные нейропсихические процессы, сопровождаемые подготовительными предикативными ак­тами.

Теория актуального членения, выдвинутая Вилемом Матезиусом (Mathesius,1961), имеет непосредственное отношение не только к проблеме коммуникативной предикации высказываний, но и к про­блеме соотношения субститутивных и предикативных познаватель­ных актов. Согласно представлений Матезиуса каждое речевое про­изведение представляет собой пропозициональную функцию, разло­жимую на два компонента - тему (заданное, уровень исходного зна­ния) и рему (новое, модальное воздействие на тему с интенциальной установкой на познание). Развивая эту идею, мы попытались распро­странить ее на все речемыслительные процессы или, вернее, на весь речемыслительный процесс, а не только на предикацию мысли вы­сказыванием. Как мы уже отмечали выше, мы считаем, что любая ге­терогенная (в той или иной степени) речевая единица есть не что иное как пропозициональная функция, разложимая на тему и рему. Попытки  распространить идею о рема-тематических отношениях на


 

460

единицы иного уровня, чем высказывание уже не раз предпринима­лись различными исследователями. Это и работы по полупредика­тивным единицам (словосочетаниям) (Kuchař,1963; Topolińska,1983; Oravcová,1980; Machač,1967; естественно в первую очередь здесь необходимо назвать самого Матезиуса; Mathesius, 1966), и исследо­вания внутренней валентности морфем в слове (гипосинтаксис Вла­димира Скалички; Skalička,1970), и попытки применить теорию акту­ального членения к словообразованию (Marchand,1972:30,176-177,183,245).

Суть рема-тематических отношений в словосочетании состоит в том, что в ходе речемыслительного акта говорящий определяет предмет синтаксической номинации и полагает его в центр синтагмы, а затем эксплицирует характеризующим членом свою интенциальную модальность, отношение к предмету мысли. Некоторые исследовате­ли основывают классификации частей речи именно на базе выпол­няемой роли в ходе подобного полупредикативного акта (Тополинь-ска классифицирует имена прилагательные по их рематической функции по отношению к существительному в синтагме; Topolińska,1983; то же делает Г.Марчанд; Marchand,1972:349-351; Н.Штепан же предлагает расчленить все части речи на предикатив­ные и непредикативные; Štěpan,1986). Сходные отношения можно обнаружить и в пределах морфемной структуры слова (корень - тема, аффикс - рема) или в пределах его словообразовательного значения (типизирующее словообразовательное значение - тема, индивиду­альное словообразовательное значение - рема).

Правда, далеко не все исследователи пытаются обнаружить глу­бинно-смысловой уровень рема-тематических отношений. Очень час­то функции темы или ремы устанавливаются произвольно, а скорее не устанавливаются, а априорно приписываются тем или иным час­тям слова (его ономатологической или ономасиологической структу­ры; см. Horecký,1983:50). За формантом, например, априорно закре­пляется функция ремы по отношению к базе, как теме. Собственно на


 

461

таком понимании строится вся теория словообразовательных катего­рий Милоша Докулила (Dokulil,1962;1978).

Со структурно-функциональной точки зрения нужно говорить в таких случаях о рема-тематических (предикативных, полупредика­тивных и под.) отношениях прежде всего между определенными эле­ментами смысла, семантическими блоками, комплексами, которые уже после эксплицируются на поверхностном уровне. Поэтому, в первую очередь, мы обнаруживаем словопроизводственные рема-тематические отношения в языковых знаках, не утративших свою внутреннюю форму (т.е. таких, у которых присутствует информация о мотиваторе - лексическое словообразовательное значение и инфор­мация о модели, по которой они были образованы - типизирующее словообразовательное значение).

Словопроизводственный процесс, как разновидность ономасио­логического номинативного процесса - знакообразования - начинает­ся задолго до того, как возникнут словообразовательные элементы семантики слова. В основе его лежит волевая установка на номина­тивный акт, которую впредь будем называть мотивировкой словопро­изводственного процесса (См. Лещак,1990;1991:144-163). Мотивиров­ка словопроизводственного процесса представляет собой комплекс причин и условий, детерминирующих и регламентирующих акт номи­нации. Она включает в себя две основные характеристики: а) комму­никативные условия номинации (ситуативные или личностные) и б) характер гносеологической потребности в номинации (первичная, вторичная и повторная номинации). Мотивировка оказывает непо­средственное влияние на ход и характер всего ономасиологического (номинативного) процесса в целом и на характер его отдельных эта­пов. В общем, под мотивировкой можно понимать обусловленный ря­дом факторов выбор стратегии номинации. Это первый этап номина­тивного процесса, задача которого - определить способ и характер знакообразования. Поскольку все возможные акты знакообразования вполне сводимы к ряду типов по мотивировочному характеру, мы по-


 

462

лагаем возможным выделить среди моделей знакообразования груп­пу моделей мотивировки.

В процессе мотивировки понятие, требующее номинации, осмыс­ливается в вербальном отношении в плане:

а)  коммуникативной актуальности (для говорящего - личностная
 мотивировка или для его собеседника - ситуативная мотивировка) и

б)  коммуникативной специфичности его вербальной реализации -
 впервые  номинируется  понятие (первичная  номинация) или же оно
 пере- (повторная) или ино-номинируется (вторичная). В ходе мотиви­
 ровки выкристаллизовывается сигнификативное ядро, которое долж­
 но   лечь   в   основу   номинативного   значения   (значения   номината).
 Именно эта генетическая связь значения с понятием позволяет счи­
 тать значение вариантом инвариантного понятия, Вместе с тем, та­
 кая трактовка значения  позволяет унифицировать значения  разных
 типов номинатов: первичных, вторичных и повторных. Все они пре­
 бывают в принципиально одинаковом отношении к соответствующему
 лексическому понятию, являясь его вариантами.

Одним из наиболее существенных компонентов мотивировки яв­ляется оценка коммуникативных условий номинации, т.е. локализа­ция возникшей интенции. Крайне важно, где, на каком уровне оборо­та информации (коммуникации) возникает потребность в номинации -на уровне речи или на уровне доречевой интенции. От этой характе­ристики, как правило, прямо зависит выбор способа знакообразова­ния и типа словопроизводственной модели. Так, при собственно-речевой (ситуативной) мотивировке во всех славянских языках чаще всего избираются трансформативные (т.н. "семантический" способ), транспозиционные (т.н. "перевод из одной части речи в другую"), конъюнктивные (слияние, сращение или клиширование) модели, в определенных случаях - модели заимствования, вполне возможны конверсивные модели, модели усечения и словосложения, возможны аббревиационные модели. Префиксальные, суффиксальные, модели основосложения,  слитно- и сложносуффиксальные модели,  конфик-


 

463

сальные и контаминационные модели более свойственны личностной (доречевой) мотивировке (См.Лещак,Ткачев,1989).

В этом случае (при личностной мотивировке номинации) проис­ходит обычный номинативный процесс (типовая мотивация, выбор мотиваторов, выбор способа материализации, материализация). При этом субъект номинации может избирать уже готовую модель, кото­рая напрямую зависит от характера мотивировки, либо образовывать свою модель, модифицируя или комбинируя существующие. Номина­ция по модели протекает быстрее, чем окказиональная (если это не образование по аналогии к конкретному образцу). Ономасиологиче­ский процесс представляет собой гетерогенное явление. Конечно, при образовании номината по модели не проводится такой анализ лексической системы, как при формировании модели. Этот процесс приобретает характер выбора и отсева. При первичном же (немо­дельном) номинативном процессе проводится поиск и обоснование отбора, которые, естественно, требуют дополнительных умственных усилий.

В случае ситуативной мотивировки номинативный процесс может несколько отличаться от обычного. Здесь следует особо выделить поверхностные номинации, протекающие целиком во внешнеречевых фонетических условиях. Подобный процесс очень условно можно считать номинацией. Скорее всего это обычное звукоассоциативное образование с последующим наполнением его содержанием. Появле­ние такой формы знака (еще не наделенного содержанием) для дан­ного субъекта может произойти как в процессе говорения (случайная артикуляционная сбивка, или случайная звуковая ассоциация), так и при восприятии (произвольное вычленение из речевого потока звуко­ряда, которому приписываются свойства номината: это и реальное, но незнакомое слово родного или неродного языка, и неверно вычле­ненный отрезок устной речи или произвольно скомпонованный звуко­ряд на основе неадекватного восприятия речевого потока, а также результаты всевозможных сбоев в графическом восприятии). Такую


 

464

единицу можно назвать ономасиологическим казусом. Это всевоз­можные случаи, вроде "поручика Киже" или встречавшихся в нашей школьной практике "монология осудикто" (монолог "А судьи кто?") или "Горе о туман" ("Горе от ума"), "Ревета стогне, Днiпр - широкий" ("Реве та стогне Днiпр широкий"), "річка сполита" ("Річ Посполита"). После появления такого звукоряда начинается глубинное осмысле­ние (на уровне внутренней речи и невербального мышления). Это значит, что, в отличие от обычного ономасиологического процесса, когда интенция в ходе поиска мотивов номинации воплощается в языковую форму, здесь имеет место поиск мотивов "оправдания" созданного (или вычлененного) звукоряда. При этом ономасиологи­ческий процесс приобретает обратный характер: сначала совершает­ся осмысление материальной структуры по звуковому сходству с су­ществующими в языке морфемами, затем осмысление внутренней формы и лексической словообразовательной мотивированности, за­тем поиск места данного значения в системе и поиск или (при отсут­ствии) формирование соответствующего понятия. Т.е. процесс в принципе сходен с процессом восприятия и усвоения новой единицы в семасиологическом плане. Ярким примером подобной вторичной семантизации могут быть случаи, когда дети семантизируют по-своему непонятные им "слова" взрослых. Так, "мальчик с пальчик" превращается в "мальчика-спальчика" - потому что, по словам ребен­ка, "он спит", а "пулемет" превращается в "палимет" из-за того, что из него "палят". Характерно, что Ю.Лотман, говоря о вычленении крите­рия "музыкальности" бессмысленного текста, предостерегал от того, чтобы экспериментаторы не брали в качестве примера бессмыслен­ного текста набор звуков человеческой речи, т.к. "мы неизбежно бу­дем их наделять значениями. Нам надо знать, что воспринимаемый поток звуков не речь" (Лотман, 1994:132).

Если же звукоряд возникает как следствие номинации доречевой интенции даже во время внешней речи, то чаще всего можно гово­рить об образовании номинатов по аналогии к конкретным эталонам.


 

465

Образование по конкретному образцу (См. Михайлов,1976) в опреде­ленной мере отличается от обычного. В первую очередь, автомати­зируется этап типовой мотивации и выбора способа материализации (а следовательно, форманта). В данном случае процесс подготовки к номинации носит частично-поисковый характер. Подыскивается лишь лексический мотиватор. Этот процесс может еще более упрощаться, если мотиватор уже появлялся в коммуникативном отрезке, в кото­ром происходит номинация.

Во всех остальных случаях (когда знак номината возникает не случайно и нет реального единичного эталона номинации) о ситуа­тивной мотивировке следует говорить только как о такой детермина­ции знакообразования, при которой побуждением к акту номинации являются не столько экспрессивные, сколько коммуникативные побу­ждения. Собственно же номинативный процесс всегда внутреннере-чевой по характеру (и при личностной, и при ситуативной мотивиров­ке).

Чаще потребность в номинации возникает уже в процессе коммуни­кации. Хотя номинация может произойти и в подготовительный период глубинной предикации, когда субъект предчувствует близость коммуни­кативного акта, либо желает его. Это значит, что подготовительный этап словопроизводства можно весьма условно дифференцировать на ситуативную (речевую) и личностную (доречевую) мотивировки. Услов­но потому, что даже при речевом характере установки на номинацию подготовка к знакообразованию осуществляется на глубинном, внут-реннеречевом уровне. Если номинативная интенция возникла у субъек­та речи в силу его предикативной интенции, т.е. как логическое следст­вие его коммуникативного замысла, возникшего до начала коммуника­ции, то во внутренней речи всегда будет иметь место корректировка номинативного акта. Коммуникативная интенция и ее глубинная преди­кация, пусть даже в очень аккумулированной форме, опережает внеш­нюю речь, если субъект речи не стыкается с какими-либо коммуника­тивными   помехами,   как  то:   прерывание  его   речи   реципиентом   или


 

466

третьим лицом, получение дополнительной информации, которая в не-дообработанном виде включается в коммуникативный процесс, взвол­нованность или рассеянность говорящего и под. Во всех случаях, когда говорящий имеет возможность обдумать ход своей речи, начинает оформлять ответ до окончания речи партнером, - следует говорить о личностной мотивировке словопроизводства. В случае же вышеозна­ченных и подобных им коммуникативных сбоев можно говорить о ситуа­тивной мотивировке. При ситуативной мотивировке номинативная ин­тенция возникает, как правило, в момент передачи информации либо, что происходит чаще всего, передается субъекту номинации извне (от партнера по коммуникации или из третьего источника). Чаще всего си­туативно мотивированный процесс идет по пути повторной или вторич­ной номинации, когда уже есть наименование для данного понятия, но оно, либо ситуативно не устраивает субъекта, либо забыто в момент речи. Тогда, как показывают экспериментальные данные (См. Ле-щак,Ткачев,1989), субъект номинации образует трансформативную (чаще всего паронимическую в рамках данного языка, межъязыковую -при диглоссии или неполном билингвизме) замену уже существующему наименованию либо прибегает к усеченному или аббревиационному пе­реоформлению старого наименования.

В отличие от И.Торопцева и его последователей, мы не задаемся целью анализировать все возможные случаи словопроизводства вплоть до окказиональных, хотя вполне отдаем себе отчет, что имен­но окказиональные образования максимально приближают исследо­вателя к самому процессу словопроизводства. Об этом же пишет и И.Мельчук (См.Мельчук,1972). И.Торопцев убедительно доказал, что окказиональное словопроизводство никоим образом не выпадает из дефиниции словопроизводственного процесса. Мы подвергли анали­зу самые обычные, наиболее регулярные модели образования имен со значением действия, так как для данного исследования важен сам факт постепенного, поэтапного формирования значения слова (каж-


 

467

дого из его компонентов) и материального знака, репрезентирующего данное слово в речи.

Всякая номинация (вербализация всякого понятия) начинается в сфере фактуальных смыслов в ходе коммуникативного процесса (См.Торопцев,1980:85), причем вне зависимости от того, на уровне внешней или внутренней речи происходит этот процесс. Это принци­пиальная позиция функционального понимания знакообразования, поскольку заключает в себе опытные (апостериорные) основания это­го процесса.

Абсолютно справедливым следует признать разграничение И.Торопцевым коммуникативного и ономасиологического контекстов (наверное, следовало бы говорить не столько о "контекстах", сколько об "актах" или "моментах"). "С позиций ономасиологического направ­ления мы утверждаем, что лексические единицы возникают не в обычном, коммуникативном контексте, а в особом, специальном оно­масиологическом контексте, до коммуникативного контекста, для не­го. Если новое слово возникает, создается после того, как процесс речеобразования (коммуникативный контекст) уже начался ( а это происходит всегда - О.Л.), то и в этом случае ономасиологический и коммуникативный контексты не объединяются, не образуют целого. Коммуникативный контекст прерывается и заканчивается только по­сле завершения ономасиологического контекста... Результат послед­него включается в прерванный коммуникативный контекст" (Тороп­цев,1980:29).

Первичная номинативная дискретизация - синтаксическая номи­нация - существенно отличается от лексической номинации. Разница состоит, конечно, не в количестве единиц номинирования. Лексиче­ские номинаты могут быть как гомогенными (слова), так и гетероген­ными (фразеологизмы или клишированные словосочетания). Собст­венно синтаксическая номинация, как ее понимал И.Торопцев, в чис­том виде номинацией не является, поскольку возникает она как со­ставная  предикации  высказывания  или  СФЕ - полупредикация.  Ре-


 

468

зультаты номинации синтаксической отличаются от гетерогенных лексических номинатов: а) широкой вариативностью компонентов (неимманентностью признаков, легших в основу номинации) и б) про-изводимостью. В свою очередь лексические номинаты воспроизводи­мы и обладают очень низкой степенью вариативности компонентов (их нельзя заменять парадигматически близкими по значению). Так, клишированное словосочетание "Демократическая Россия" - гетеро­генный лексический номинат, а словосочетание "представитель (член, депутат от) "Демократической России" - синтаксический. Ср.: болг.- "скъпоценни камъни" // "големи камъни", "Социалдемократиче-ската партия" // "нова партия", "произведение на изкуството" // "купя си произведение на изкуството", "физическото упражнение" // "слож-ното физическо упражнение"; чеш. - "vnítřní trh" // "velký trh", "zvyšení vyroby" // "začali zvyšení vyroby", "vypočetní technika" // "prodávat vypočetní techiku"; польск. - "piłka ręczna" // "zgubił piłkę", "starsze pokolenie" // "szanować starsze pokolenie", "strajk okupacyjny" // "zaczął strajk okupacyjny"; бел.- "марское узбярэжжа" // "паехаць на узбярэж-жа", "поўночны ўсход" // "жыць на паўночным ўсходзе" , "нацыяналь-ная мова" // "развiцце нацыянальнай мовы".

Вне зависимости от того, существовало ли понятие изначально в виде синтаксического номината или клише, можно сказать с уверен­ностью, что подавляющее большинство понятий, номинированных гомогенным знаком (словом), прошло стадию именно таких номина­тов.

Второй стороной мотивировочных процессов является определе­ние характера потребности в номинате. Мотивировка предопределя­ет гносеологическую сущность номинативного процесса: будет ли на­зываться объект впервые, будет ли он называться вновь, или же он будет называться несколько иначе. Таким образом можно выделить три типа ономасиологической деятельности по мотивировочному признаку: первичную, повторную и вторичную номинацию.


 

469

Первичная лексическая номинация - это номинация лексическими средствами (словом, лексикализированным сочетанием) когнитивного понятия, которое еще не было номинированным. Первичная лексиче­ская номинация всегда прямая, т.е. избранный признак (признаки) первичной номинации считается характеризующим, приписывается ли он объекту чисто трансцендентально или подтверждается созер­цательно. Этот признак становится самым важным в наборе атрибу­тов данного объекта.

Повторная лексическая номинация - это переименование когни­тивного понятия по тому же признаку, который лежал в основе пер­вичной, в силу неприемлемости первичного номината в данном кон­тексте или при данном типе коммуникации. Повторные номинаты яв­ляются вза и моза меняющим и (иногда разнокатегориальными, иногда однокатегориальными) номинатами одного и того же понятия (сими-лярами). Но значения их не идентичны. Их значения могут являться стилистическими, синтаксическими или социолектными (территори­ально или социально диалектными) вариантами инвариантного поня­тия. Например: вести - ведение, хороший - хорошо, красивый - красо­та (русс.); симетричен - симетрично, подобрявам - подобряване (болг.); нечаканы - нечаканасць, паслабiць - паслабленне (бел.); ukazać się - ukazanie się, pięć - piąty (польск.); splniti - splnění, široký -široko (чешск.); zbližavati - zbližavanje, orati - oranje (хорв.). Часто по­вторная номинация является чисто речевым средством, обладающим исключительно коммуникативной функцией - функцией представле­ния этого же понятия в ином коммуникативном аспекте, в отличие от первичной номинации, чья функция, прежде всего, экспрессивная -выразить понятие.

Вторичная лексическая номинация - это инонаименование когни­тивного понятия уже бывшего лексически номинированным, на осно­ве дополнительного признака в силу необходимости коннотативно развить первичную номинацию (прямая) или на основе другого при­знака с целью представить понятие в совершенно ином аспекте (кос-


 

470

венная). В отличие от повторных номинатов, вторичные соотносятся друг с другом как взаимодополняющие. Вторичные номинаты пред­ставляют собой всегда однокатегориальные семантические лексиче­ские варианты одного инвариантного понятия.

Характер номинации оказывает влияние на выбор словопроиз­водственной модели, отличающейся тем или иным способом мате­риализации. Так, при повторной номинации чаще всего используются аббревиационные, усеченно-суффиксальные, конъюнктивные (не­морфологические) модели. При вторичной же номинации чаще изби­раются конверсивные, суффиксальные, конъюнктивные (морфологи­ческие), транспозитивные, префиксальные, трансформативные, усе­ченные модели. Например: русс.- "маленький", "домище", "мостик", "вертеп" (в значении "притон"), "раздуть" (штаты); укр.- "хмаронька", "дзвiночок", "щебетати" (в значении "говорить"), "чарiвна" (в значении "красивая"); бел.- "невялiчкая", "дзяўчынка", "тоўсценькi", "шапацела" (лiсце); руcин.- "кошулька", "писньочка", "шнїг фурка"; болг.- "хуба-велка", "голеничък"; чеш.- "lehoučký", "babizna", (cyklista) "vystřelil", "sluničko"; польск.- "pięknisia", "malutki", "glina" ("milicjant"), "mamusia"; хорв.- "konzerva" ("automobil"), "prozor" ("oko"), "slinavac" ("dječak"); слц.- "klobúček", "chviľka","ľahúčko","červiačik","Oravienka"; мак. - "братче", "Стоjанка".

Что до первичной номинации, то при ней используются все суще­ствующие в славянских языках типы моделей, за исключением кон-версивных, конъюнктивных (неморфологических), усеченных и аб-бревиационных (См. Лещак,1989).

Подавляющее большинство первичных номинатов проходит предварительную стадию речевой синтаксической номинации (См. Торопцев,1969:212; Marchand,1972:277-279), когда номинируемое по­нятие первоначально номинируется гетерогенным синтаксическим номинатом. По отношению к такому номинату В.Мурдаров употребля­ет термин "синапсий" (Мурдаров, 1983:48-72). Чтобы не смешивать впредь синтаксические (словосочетания) и лексические (клише) гете-


 

471

рогенные номинаты, мы будем называть речевые (синтаксические) номинаты полупредикатами, т.к. синтагма представляет собой не столько указание на точку в категориальной структуре мышления и далее в системе представлений о действительности (реальной или ирреальной), сколько подает ее (эту точку) в определенном аспекте: выделяет в ней отдельные стороны или признаки, приписывает ей какие-то, может быть даже несвойственные ей признаки и т.д. На­пример: чеш. - "nový dům" - полупредикат, т.к. не столько номинирует "dům" , сколько релятивно характеризует его; в то же время "evropský dům" - гетерогенный номинат, поскольку "evropský" не является пе­ременной (оппозитивной) характеристикой "domu".

Первичный речевой номинат (полупредикат) уже обладает сиг­нификативной частью (переданной ему понятием), что позволяет вы­делять его в ряду других номинатов. Указание на сигнификат при этом содержится во всей синтагме, а не в какой-либо ее части. Так, "человек, ловящий рыбу" - это не просто "человек" и не просто "про­изводящий какие-то действия с рыбой", и не просто "который ловит". Это "человек, который ловит рыбу". Естественно, эта синтагма не ис­черпывает ни понятия целиком (его исчерпать на вербальном уровне практически невозможно), ни даже его сигнификата, поскольку "чело­век, ловящий рыбу " - это и "человек, у которого есть удочка" , и "че­ловек, едущий на лодке с удочкой", и "человек, забрасывающий (вы­бирающий) сети" и т.п. Синтагма лишь указывает на денотат и от­правляет реципиента к понятию. Естественно, речевые единицы, в отличие от единиц языковых, - не воспроизводимы, а производимы (См. Торопцев,1985; Рубинштейн,1957). Поэтому конкретная речевая ситуация допускает широкую вариативность речевых номинатов, как частичную "человек, ловящий рыбу" // "мужчина, ловящий рыбу" // "старик, ловящий рыбу" // "старик, ловящий окуней" и под., так и пол­ную "человек, ловящий рыбу" // "старик, выбирающий сети". Вовсе необязательно, чтобы первичная полупредикация становилась ис­ходной   для   первичной   лексической   номинации.   Таким   исходным


 

472

пунктом возникновения номинативной интенции может стать любой вариант полупредикации. В принципе, все варианты полупредикации равноправны между собой. Первичным один из этих вариантов может стать по отношению к остальным только в пределах текста. При пер­вичной мотивировке категориальная часть целиком переносится из значения ядерной единицы полупредиката в новообразуемое значе­ние. Референтивная валентностная часть складывается в ходе рече­вого функционирования синтагмы из внешней валентности. Эмпири­ческая семантика нового значения формируется на базе данных но­минируемого понятия, а также на базе эмпирических элементов зна­чения лексических единиц , входящих в номинируемый полупредикат. Так, при формировании значения номината, выражаемого первично вышеописанными синтагмами, его референтивно-эмпирическая часть складывается из референций слов "мужчина", "удочка", "старик", "ре­ка", "вода", "рыба", "окунь","крючок", "ловить", "закидывать", "сети", "наживлять" и т.д. в зависимости от частоты функционирования в ре­чи тех или иных вариантов синтагм, функционирования данного поня­тия в речи на уровне синтагмы и эмпирических знаний о денотате самого субъекта номинации.

Таким образом, на первом этапе первичного словопроизводст­венного процесса происходит формирование ядра значения будущего слова, которое принципиально не отличается от значения слова в целом. У него есть категориальная часть (ядерное слово синтагмы всегда указывает на категориальную принадлежность значения бу­дущего слова), сигнификат (к моменту номинации субъект четко осознает что именно он будет номинировать) и референтивная часть (данные о внешней валентности синтагмы, часть эмпирической ин­формации). Следует отметить, что при первичной номинации отсут­ствует ярко выраженная эмоциональность и экспрессивность в рефе-рентивной части значений номинатов. Отсутствует на этом этапе также генетическая референтивная и типовая словообразовательная


 

473

информация.   Несколько   иначе  обстоит  подготовка   идеального  со­держания для повторного или вторичного номинирования.

Повторный номинат предназначен заменить собой уже сущест­вующий с определенной прагматической целью. Такими прагматиче­скими установками могут быть:

-    необходимость номинировать понятие короче с целью экономии
 языковых средств и для удобства употребления в речи (так возника­
 ют аббревиационные, суффиксально-компрессивные и др. номинаты),
 например: русс.- "зам", "завмаг", "помреж", "колхоз", "управделами",
 "АСУ",   "вуз",   "замминистра",   "помкомвзвода",   "МХАТ",   "зарплата";
 болг.-   "САЩ",   "Винпром",   "СДУ",   "Профиздат";   укр.-  "полiтв'язень",
 "УРП", "госпрозрахунок"; чеш.- "ČSAV", "ROH", "VB", "SNP".

-    необходимость номинировать понятие с учетом законов данной
социолектной языковой подсистемы; в таких случаях возникают явно
коннотированные номинаты. Что же касается подготовки содержания
 для повторной номинации, то на уровне мотивировки происходит ав­
томатическое перенесение ядра значения из значения старого номи-
 ната.   Например:   русс.-   "читалка",   "маг"   ("магнитофон"),   "училка",
 "шпора", "абитура", "столовка" ("столовая"), "псих", "препод", "телик",
 "велик"; болг.- "джипка", "паралелка", "старшия", "махла", "нощеска",
 "пелинаш"; чеш.- "kamoš", "naroďák", "Václavák", "meziměsto", "fotka",
 "Vášek"; хорв.- "diskač" ("disko-klub"), "faks" ("fakultet"), "košuljijanovič".

При вторичной номинации формирование содержания несколько иное. Отличие состоит в том, что при вторичной номинации уже но­минированного когнитивного понятия происходит функциональное или семантическое переосмысление понятия. Так, например, понятие о воре семантически переосмысляется в плане референтивной ха­рактеристики "количество сворованного/воруемого". Вор, своровав­ший (ворующий) мало ("воришка"), не перестает быть вором и, вме­сте с тем, не становится чем-то иным, "не-вором" или "разновидно­стью вора" (ср. первичные номинаты "карманник", "медвежатник", "взломщик",  "грабитель" и под.).  Например:  русс.- "хитрюга", "дура-


 

474

чок", "котик", "тачка" ("автомобиль"), "хвост" ("задолженность"), "спа­теньки"; болг.- "изчуквам" ("печеля"), "разтрупам" ("намеря", "от-крия"); бел.- "пакацiў" ("паехаў"), "немчык"; хорв.- "nogač" ("bicikl"), "skvadra"("društvo"), "flora" ("kosa").

Элементарное сравнение наиболее развитых языков показывает, что везде существуют отглагольные существительные со значением действия и отадъективные существительные со значением свойства или качества. Есть они во всех славянских языках, см.: русс.- "све­жесть", "хождение", "красота", "нытье"; бел.- "даследаванне", "утварэн-не", "магчимасць", "важнасць"; болг.-"изпъване", "махане", "радушност", "кротост"; поль.- "przeciwstawienie", "rozwodnienie", "błękit", "chłód"; чеш -"překrvení", "příjem", "rafinovanost", "vášnivost"; серб.- "припреманjе", "капитулациjа", "препреденост", "нечасност".

Регулярность, с какой образуются имена действия на базе глаго­лов в славянских языках, а также их понятийная идентичность позво­ляют считать появление современных имен действия результатом повторной номинации понятия действия, которое первично уже номи­нировалось глаголом. Осознание действия как отвлеченного от вре­мени, лица, наклонения, дало возможность использовать исконные имена-глаголы в несвойственной глаголу функции подлежащего или дополнения. В последующем регулярность использования несобст­венно глагольных функций привела к распаду глагольной парадигмы, из которой различными путями выделились имена действия (возмож­но в некоторых случаях через ступень признака по действию). Дейст­вие, воспринимаемое как наименование действия, онтологически не перестает быть действием.

Имена действия, ввиду вышесказанного, во всех славянских язы­ках представляют собой своеобразные парадоксы. С одной стороны, они отражают достаточно высокий уровень абстрагизации (отвлече­ние действия от его основных референтивных параметров: времени, места, образа действия и представление его постоянной темой для предикативных актов требует от носителя языка развитого абстракт-


 

475

ного мышления), а с другой - структура их свидетельствует об очень глубокой архаичности. Причем это последнее отмечается не только в славянских языках, где имена действия восходят этимологически к фактитивным глаголам и кратким страдательным причастиям про­шедшего времени, но и в германских языках, например, в немецком, где имена действия восходят к причастиям и претериту или инфини­тиву (См. Степанова,1953:96-104). То, что имена действия и глаголы означают одно и то же понятие, еще не свидетельствует об их соот­несенности, как форм одного слова.

Не следует упускать из вида того, что система языковых инфор­мативных единиц и система когнитивных единиц сознания не иден­тичны. Языковое значение - это прежде всего система (совокупность) функций единицы в коммуникативно-семиотическом процессе. Имен­но поэтому мы считаем разными словами:

а)  слова, совпадающие в фонетико-фонематическом отношении,
 но принадлежащие к разным частям речи. Например, "блестящий на
 солнце предмет - блестящие знания", "он был одет в хаки - на нем
 была рубашка цвета хаки" (русс) ; "мина на машина - каменовъглена
 мина", "кръгла сума - сума народ" (болг.).

б)  слова,  совпадающие  во внутриформенном отношении, обла­
 дающие различной типовой валентностью, а значит различающиеся в
 лексико-семантическом   отношении.    Например,    "план    перабудовы
 вёскi - прапаганда iдэй перабудовы" (бел.); "divadelní soubor - soubor
 poznatků",  "pouhá voda - pouhá pravda" (чеш.) ;  "głos brzmi - dawać
 głos", "płytka rzeka - płytka głowa" (польск.).

в)  слова, сходные или даже идентичные в лексико-семантическом
 отношении, но неидентичные в фонетико-фонематическом (а значит,
 и во внутриформенном) плане. Например, "схвациц - похопиц", "до-
 мочинство - ґаздовство", "крофна - бухта", "модры - белави" (русин.) ;
 "привиђенjе - утвара", "алат - прибор", "посао - рад", "руководилац -
 шеф" (серб.) .


 

476

В некоторых работах по структурно-семантическому или фор­мально-грамматическому словообразованию встречается противо­поставление деривации (как "нормального" словообразования) се­мантическому (трансформации) и синтаксическому (транспозиции и конверсии) словообразованию (См. Пассек, 1957:144; Ярцева,1952: 194; Grzegorczykowa,1981:19,35; Никитевич,1971:108; Szymański, 1968:72 и др.). Предложенная Торопцевым универсальная словопро­изводственная модель покрывает все типы деривации, трансформа­ции, транспозиции и других способов материализации, которые, как правило, не выделяют или выделяют редко и бессистемно (заимство­вание, контаминация, преобразование лексем и др.).

Механизм номинации и все последующие ономасиологические шаги задаются именно процессом мотивировки. Продемонстрируем это на примере повторной номинации процессуальных понятий. В хо­де мотивировки когнитивных понятий типа "действие" и подготовки их к повторной номинации именами происходит:

а)  заданное обстоятельствами коммуникативного акта смещение
предикативного акцента с атрибутивных свойств этих понятий ("быть
атрибутом субстанции") на собственно субъектные свойства понятия
 "действие", на его субстанциальные свойства и

б)  одновременное  ослабление   категориальных  связей  данного
 понятия с другими сходными понятиями.

Этот процесс можно определить как существенное отвлечение от реального субъекта, объекта, места, времени и др. денотативных признаков реального действия как активного процессуального свой­ства предмета или явления. Налицо явное повышение уровня абст-рагизации при сохранении денотата. Денотат "представление о дей­ствии" никаким образом не предвидит при этом большего охвата ре­ферентов или изменения границ обозначаемого пространства в сис­теме представлений о мире. Аналогичные процессы имеют место при переосмыслении качеств в субстантивированные качества и коли­честв в субствнтивированные количества. Поэтому нельзя согласить-


 

477

ся с Р.Гжегорчиковой, которая, говоря об именах качества, отмечает сохранение у них "того же уровня конкретности качества" (Grzegorczykowa,1981:35). Таким образом, причиной возникновения имен действия является новое субстанциальное категориальное ос­мысление (рема) процессуального сигнификата (тема). Например, русс.- "полететь - полет", "прослушивать - прослушивание", "рас­крыть - раскрытие"; бел.- "ужываць - ужыванне", "вызвалiць - вызва-ленне"; чеш.- "retušovati - retušování", "saturovati - saturování", "šít -šití"; польск.- "kręcić - kręcenie", "pobierać - pobieranie", "myć - mycie"; хорв.- "zapisivati - zapisivanje", "razbijati - razbijanje".

Вследствие подобной абстрагизации принципиально новое когни­тивное понятие не возникает. Новое осознание понятия "действие" не отрывается от старого. Оно просто призвано обслужить иной уровень мышления - научно-абстрактный. Изучение текстов, где функционируют имена действия, показало, что часто наряду с ними в этих же текстах используются глаголы со значением соответствующего действия. Но использование глаголов в этих текстах носит второстепенный характер и служит конкретизации, разъяснению имен действия, которые чаще всего выполняют терминологическую функцию.

Вторым этапом знакообразования является процесс выбора кате­гориального и лексического мотива, руководствуясь которым, в даль­нейшем будут избраны конкретные средства вербализации номини­руемого понятия. Процесс этот вслед за И.Торопцевым мы называем мотивацией. Соответственно двум основным целям этого процесса -включить номинируемое понятие соответственно в систему связей с моделями внутренней формы языка и системой знаков информаци­онной базы (для последующего включения номината в категориаль­ную структуру ИБЯ и использования его в речепроизводстве) и со смежными в смысловом отношении единицами ИБЯ (для выбора кор­невой морфемы в качестве базового элемента внутриформенного значения, обеспечивающего образование системы словоформ данно­го языкового знака в речи) соответствует два этапа (или две состав-


 

478

ные) процесса мотивации: типовая (парадигматическая) и индивиду­ально-лексическая (синтагматичес-кая) мотивация знакообразования

Милош Докулил выделил три основных типа номинации по характе­ру мотивационных отношений между сигнификатами номинируемого понятия и понятия, вербализованного мотивирующим номинатом (язы­ковым или речевым): мутацию, модификацию и транспозицию (См. Dokulil, 1962). Суть этих процессов состоит в том, что, во-первых, уста­навливается место номинируемого понятия в системе языковых знаков в качестве лексического значения, а во вторых, определяется его прин­ципиальное отношение к знаку того понятия, через которое данное по­нятие вводится в процессы вербализации. Правда, у Докулила понятия мутации, модификации и транспозиции, по нашему мнению, не додума­ны до конца, поскольку он говорит об отношении между значениями уже существующих номинатов, а не о процессе становления номината. Мы же рассматриваем их именно как процессуальный этап знакообразова­ния, осуществляющийся по специфическим знакообразовательным мо­делям внутренней формы языка - моделям мотивации.

Мотивационные модели напрямую связаны с рассмотренными выше моделями мотивировки, поскольку при разных мотивировочных условиях номинации избираются иные мотивационные принципы зна­кообразования. Так, первичная и косвенная вторичная номинации обычно сопровождается мутационными мотивационными процессами, при которых основной сигнификативный признак мотивирующего по­нятия подвергает мутации сигнификат номинируемого понятия и включается в референтивную часть значения образуемого номината в качестве вспомогательного элемента. Так, сигнификативный при­знак слова "красный", будучи ядерным компонентом соответствующе­го понятия, в ходе мутационной мотивации преобразуется во вспомо­гательный референтивный признак в номинатах "краснуха", "красно­перка" или "красный" ("коммунист, человек со взглядами левой поли­тической ориентации"). Предикативное соположение, предшество­вавшее словопроизводству в каждом из этих случаев представляет


 

479

из себя рема-тематическое соположение, при котором мотивирующий признак мутационно характеризует сигнификат номинируемого поня­тия: "краснуха" - "болезнь, при которой кожа покрывается красными пятнами", "красноперка" - "рыба, плавники которой окрашены частич­но в красный цвет", "красный" - "представитель левых политических сил, символом которых является красный цвет" Аналогичны отноше­ния в следующих парах: русс.- "первый класс" - первоклассник, "ди­пломат" (человек) - "дипломат" (сумка); чеш.- "pachat" - "pachatel", "kohoutek" (петушок) - "kohoutek" (кран); слц.- "roditi" - "rodisko", "pan" - "panstvo"; бел.- "праўда" - "праўдзівы", "нумар" (номер) - "нумар" (комната в гостинице); болг.- "градина" - "градинар", "кълва" -"кълвач"; хорв.- "selo" - "seljak", "proizvoditi" - "proizvodnja"; поль.-"łapówka" - "łapówkarz" , "sąd" - "sądowy".

Типовая мотивация, при которой мотивирующий признак (сигнифи­кат мотивирующего знака) в предикативном мотивационном соположе­нии лишь несущественно видоизменяет исходное понятие, количест­венно (гиперонимически) сужая его в денотативном (онтическом) или коннотативном (гносеологическом) плане, называется модификацион-ной. Соответственно, модификация может быть либо гиперонимиче-ской, либо маркирующей. При первой мотивационный признак класси­фикационно сужает исходное понятие (так образуются глаголы, моди­фицирующие понятие некоторого действия в пространственном, интен-сификационном, квантитативном и др. отношении, именные деминути-вы, адъективные интенсификаты и под.): поль.- "biały" - "białawy", "chodzić" - "przechodzić"; чеш.- "nést" - "odnést", "stůl" - "stolek"; укр.- "їха-ти" - "виїхати", "сірий" - "сіруватий" и под. При второй, основной акцент падает на экспрессивно-оценочную характеризацию существующего понятия: русс.- "малый" - "малехонький", "мама" - "мамочка", "человек" -"человечишко" и под.

Третий тип мотивации - транспозиция - представляет из себя та­кой мотивационный процесс, при котором исходное понятие катего­риально переосмысливается,  сигнификат же его остается  неизмен-


 

480

ным: серб.- "лињати се" - "лињање", "потврдан" - "потврдно", "седам" -"седми", "сличан" - "сличност"; бел.- "шчыры" - "шчырасць", "без-моўмы" - "безмоўна", "развіць" - "развіццё"; болг.- "двадесет" - "два-десети", "дотеглив" - "дотегливост", "надстроявам" - "надстрояване", русин.- "активни" - "активносц", "високи" - "високо", "обезпечиц" -"обезпеченє", "преширйовац" - "преширйованє".

Транспозиция может быть как прямой, так и обратной, когда уже категориально аспектуализированный сигнификат реаспектуализиру-ется, т.е. образуется номинат, который обычно в системе данного языка вербализует данное понятие. Такого типа мотивационные про­цессы могут иметь место в тех случаях, когда исходный повторный номинат, мотивирующий данный знакообразовательный процесс, по­является в языке раньше, чем первичный номинат, который в катего­риальном отношении прямо номинирует некоторое понятие, напри­мер, имя действия - раньше глагола, имя качества - раньше прилага­тельного и под. Это становится возможным в случае иноязычного происхождения указанных повторных номинатов, т.е. при заимство­вании. Примерами обратной транспозиции, названной И.Улухановым "непрямой" (Улуханов,1979:105), могут служить: русс.- "атака" - "ата­ковать", "дискриминация" - "дискриминировать", "монтаж" - "монтиро­вать"; бел.-"класiфiкацыя" - "класiфiкаваць", "унiфiкацыя" "унiфiкаваць"; болг.- "експорт" - "експортирам", "инструктаж" - "инст-руктирам"; серб.- "авиза" - "авизирати", "дресура" - "дресирати"; поль.- "kontrowerzja" - "kontrowertować", "balotaż" - "balotować"; чеш.-"rekvizice" - "rekvirovat", "amnestie" - "amnestovat".

Одной из слабых сторон классификации М.Докулила, которую мы здесь приняли за основу, является ее несколько формальный харак­тер. В частности, Докулил приписывает функцию мутации, модифика­ции и транспозиции не семантическим признакам в составе мотива-ционного рема-тематического соположения, а непосредственно фор­мантам. По нашему же мнению, мотивационные отношения предше­ствуют и прямо детерминируют выбор базы и форманта словопроиз-


 

481

водственного процесса. Формант в ходе последнего этапа словопро­изводства - материализации - может выполнять по отношению к базе как функцию ремы, так и функцию темы. Это зависит, прежде всего, от того, каков тип мотивации данного знакообразовательного процес­са и каково соотношение между типовой и индивидуально-лексической мотивацией. А это последнее означает, что при одном типе мотивации мотивационный признак может вербализоваться ба­зой номината (производящей основой), а при другом - формантом. Так, при мутации мотивационный признак всегда реализуется в базе номината, а формант осуществляет вербализацию ядра мотивацион-ного рема-тематического соположения: при образовании номината "сова" (человек, любящий бодрствовать допоздна) тема мотивацион-ной предикации - сигнификат "человек ..." (см. выше) реализуется в категориальном лексическом и морфологическом значении слова, а мотивационный признак - "как сова" - в морфемной структуре слова целиком (т.к. это трансформационный способ словопроизводства). При модификации же, наоборот, база реализует исходный, модифи­цируемый сигнификат, а формант - мотивационный, модифицирую­щий признак: в чеш. гиперонимическом модификате "vynosit" сигни­фикат "носить", модифицируемый мотивационным признаком "изнут­ри наружу" реализуется в базе "-nosit", а модифицирующий признак -в форманте-префиксе "vy-". При маркирующей модификации проис­ходит то же самое: укр. "біленький" - тема модификации сигнификат "белый" реализован в базе "біл-", а модифицирующий мотивационный признак - рема "ласкательная экспрессия и эмоциональность" - в форманте "-енький". При транспозиции происходит то же самое, что и при модификации, но в модификации мотивационный признак либо входит в сигнификат (как в гиперонимической модификации), либо относится к референтивной части значения (в маркированной моди­фикации), а мотивационный транспозитивный признак всегда отно­сится к категориальной части понятия (значения): поль. "wykorzystanie" - тематический транспонируемый  в ходе  мотивации


 

482

сигнификат "использовать" был реализован в базе "wykorzysta-", а транспонирующий мотивационный признак "в качестве субстанциаль­ного объекта" - в форманте "-nie".

Центральными моментами материализации являются два про­цесса - выбор способа материализации и выбор конкретной материа-лизационной модели. Мы полагаем, что все материализационные мо­дели организованы во внутренней форме языка в зависимости от ти­па мотивации (1), категориального словообразовательного значения (2) и способа материализации (3). Зависимость выбора той или иной модели (точнее, того или иного способа материализации) от типа мо­тивации мы охарактеризовали выше. Это синтагматическая характе­ристика, регулирующая включение моделей материализации в про­цесс знакообразования. Два других критерия - собственно парадиг­матические и касаются внутренней организации моделей в единую систему. Наличие двух парадигматических критериев, объясняется гносеологической спецификой знакообразования, его нацеленностью одновременно на удовлетворение потребностей в языковых знаках (ориентация на структуры ИБЯ) и на обеспечение коммуникативно-речевой их реализации (ориентация на структуры речепроизводства и фонации). Поэтому, естественно, структура системы моделей ма­териализации, с одной стороны коррелирует с ономасиологической и тематической структурами информационной базы, т.е. организована в зависимости от категориального словообразовательного значения, а с другой, - коррелирует с моделями внутренней формы языка, что означает ориентацию на морфемную структуру знака.

Комплексную информацию о категориальном, типизирующем сло­вообразовательном значении и способе образования морфемной структуры и внутриформенного значения иногда называют словооб­разовательным типом. Нас этот термин не устраивает из-за того, что в лингвистической литературе понятие словообразовательного типа сильно феноменологизировано. Под словообразовательным типом обычно понимают не модель или алгоритм образования гомогенного


 

483

языкового знака, а совокупность языковых знаков, образованных по одной и той же модели. Такое понимание свойственно феноменоло­гической методологии, в которой акцент смещается с процесса номи­нации на его результаты, хотя опыт словообразовательного анализа свидетельствует о том, что далеко не все слова, образованные по одной и той же модели сохраняют между собой функциональные свя­зи сходства в системе языка (и, соответственно образуют некую под­систему в категориальной структуре ИБЯ), и, вместе с тем, далеко не все слова, которые могут быть сведены лингвистом в единый слово­образовательный тип или даже парадигматически ассоциируются но­сителем языка как однотипные в словообразовательном отношении, действительно образованы по одной и той же модели. Так, огромное большинство имен действия, которые в современных славянских языках трактуются как отглагольные образования с формантом -ние (-ение, -тие), было образовано на основе страдательных причастий прошедшего времени с формантом *-ьje(-jьe). Приписывать же со­временным словам новое словообразовательное значение можно только в том случае, если это значение каким-либо образом реле­вантно для функционирования данного слова. А это можно сказать далеко не о всех вышеуказанных именах действия, а лишь о тех, ко­торые соответствуют реально функционирующей словопроизводст­венной модели внутренней формы языка, например модели с мате-риализационными схемами "V(-a-) + -nie" или "V (-ova-) + -nie", где V -это отглагольная база, (-а-) или (-ova-) - деривационный тип глаголь­ной производящей основы, а -nie - суффиксальный формант. Таким образом, с точки зрения функциональной методологии релевантными для теории словопроизводства являются только те словообразова­тельные значения, которые информируют о "живых", актуальных мо­делях ВФЯ.

Как видно по приведенной выше в качестве примера модели об­разования имени действия, всякая модель содержит в себе инфор­мацию  о  том,   каким  образом  (способом)  формируется   морфемная


 

484

структура (в данном случае суффиксацией) и, в связи с этим, какого грамматического типа должна быть производящая основа (связь с моделью образования словоформы - в данном случае с моделью об­разования основы инфинитива глаголов на -а- или -ова-/-ыва-/ -ува-), а также каким должен быть формант (связь с моделью образования словоформы на базе данного знака - в данном случае с моделью склонения существительных среднего рода на -е). Понятие форманта у нас значительно шире, чем традиционное. Обычно формант пони­мают лишь как суффикс с формальными морфологическими показа­телями (флективной парадигмой). Мы же полагаем, что формантом может быть и префикс, и циркумфикс (конфикс), и сама парадигма флексий (или формообразующих аффиксов), например, при конвер­сии или транспозиции. Внутриформенное значение новообразуемого знака окончательно формируется именно при материализации, когда знак обретает морфологическое (словоизменительное) и фонемати­ческое значение. При этом, в различных по способу материализации моделях по-разному осуществляется образование внутриформенного значения и окончательное семиотическое структурирование знака. Так, в моделях суффиксации и конфиксации морфологические харак­теристики приписываются знаку через формант. Это значит, что в процессе выбора форманта осуществляется функциональная привяз­ка данного знака к определенным морфологическим моделям рече­производства (например, моделям склонения существительного или прилагательного, моделям спряжения глагола, моделям образования степеней сравнения качественного прилагательного или наречия и под). В моделях транспозиции, конверсии (т.н. "нулевой" суффикса­ции или "обратной" деривации), усечения или аббревиации, как мы уже отмечали, эту функцию выполняют модели словоизменения в ро­ли словопроизводственного форманта. Через формант осуществля­ется связь системы моделей знакообразования с моделями речепро­изводства. В этом смысле формант оказывается еще более сложной единицей внутриформенного значения знака (и модели знакообразо-


 

485

вания), чем морфема, поскольку включает в себя морфему (или ряд морфем), осложненную словообразовательным значением. Иначе го­воря, если мы рассматривали выше морфему как функциональное единство грамматического и фонематического (фоно-графического) значения, то формант может объединять уже три вида внутрифор-менной семантики - морфологическую, фоно-графическую и словооб­разовательную. Однако не всегда морфологическая информация приписывается языковому знаку через формант. В моделях префик­сации, трансформации, конъюнкции (слияния, сращения, шаблониза-ции), композиции (сложение) часть морфологической информации может проникать в знак через формант (например, значение совер­шенного вида через префикс глагола - "писать" - "приписать", "запи­сать", "выписать"), а другая часть (или все морфологическое значе­ние целиком) приписывается знаку через базу (производящую осно­ву), заимствуемую из мотивирующего знака (например, часть инфор­мации о типе и характере спряжения, о специфике образования форм наклонения, о переходности/непереходности и под.). Так, несмотря на префикс, глагол может сохранять несовершенный вид мотиви­рующего: "ходить" - "приходить", "выходить", "уходить" именно за счет того, что эта информация приписывается новообразованному глаголу через основу, а не через формант. Поэтому префиксальные модели образования одновидовых (с сохранением вида) и разнови-довых (с изменением вида) глаголов следует квалифицировать как различные модели.

Наличие в составе моделей знакообразования таких функцио­нально-структурных элементов как форманты (особенно аффиксаль­ные) свидетельствует о том, что модели знакообразования имеют прямую функциональную связь с моделями фонации и графического оформления. Прежде всего это касается тех моделей, образование по которым не предполагает прямого использования морфологиче­ской информации. Таковы, например, модели усечения и аббревиа­ции. Чаще всего усечение производящих основ осуществляется не по


 

486

морфологическим или другим семантическим мотивам, а лишь руко­водствуясь фонетическим (например, слогообразовательным, эвфо­ническим, акцентуальным и под.) или чисто графическим (что случа­ется крайне редко) принципом.

Функциональный подход позволяет унифицировать анализ всех видов знакообразования, как словопроизводства, так и идиоматиза-ции. Если внимательно проанализировать номинативный процесс, завершающийся образованием формально гомогенного языкового знака (слова), и номинативный процесс, завершающийся образова­нием формально гетерогенного языкового знака (например, фразео­логизма или клишированного словосочетания), легко обнаружится принципиальная адекватность этих процессов. Кроме этого, неизби­рательность (фактуальность) функциональной методики, позволяет включить в анализ не только традиционно изучаемые результаты т.н. "морфологических" способов словообразования, но и результаты слияний и сращений, которые иногда определяются как "синтаксиче­ские" способы. Эти последние демонстрируют принципиальное сход­ство с идиоматизацией (шаблонизацией), как способом образования фразеологизмов и клише. Может сложиться впечатление, что наибо­лее существенное различие - сохранение при шаблонизации грамма­тической (прежде всего, морфологической) информации всех мотива­торов, в то время как при слиянии или сращении (а тем более при композиции или сложносуффиксальном способе) либо формируется совершенно новая внутриформенная информация, в основном отлич­ная от внутриформенной информации мотиваторов, либо утрачива­ется значительная часть внутриформенной информации одного или всех мотиваторов - например, способность склоняться. Это же можно наблюдать и у значительной части компонентов клишированных сло­восочетаний и фразеологизмов (например, прилагательные в составе клише утрачивают изменяемость по роду, а существительные в каче­стве управляемого члена клишированного словосочетания или фра­зеологизма обычно сохраняют значение только одного падежа). Вме-


 

487

сте с тем, целый ряд композитов (например, образованных так назы­ваемым сложением слов) сохраняет морфологические характеристи­ки обоих мотиваторов: русс."кресло-качалка" ("креслу-качалке", "креслом-качалкой"), правда, может утрачивать синтагматическое значение одного из мотиваторов ("мое кресло-качалка", а не "моя кресло-качалка"). Так же и в случае со слиянием числительных (русс."двести", "двухсот", "двумстам", или чеш. "dvě stě", "dvou set", "dvěma stům").

Столь же неубедительно размежевание сложных слов и клише по чисто фонационному принципу: слитность произношения одних и пау-зация при произношении вторых. Как сложные слова, так и клише мо­гут быть оформлены в звучащей речи в виде фонетического слова или в виде синтагмы. И те, и другие могут иметь два ударения (ос­новное и побочное, могут быть использованы в речи как сугубо кон­тактно со строгой последовательностью членов, так и дистантно. По­этому мы считаем, что словесные композиты и сращения могут рас­сматриваться как промежуточный этап между собственно словопро­изводством и идиоматизацией, а фразеологизмы и клише - как про­дукты знакообразования в одном ряду со словами.


 

2.5. Обобщение: структура внутренней формы языка

Так же, как и в случае с образованием семантической и фоне-тико-графической структуры речи (речепроизводством), опреде­ляющее значение для знакообразования имеют модели речевой деятельности, и в частности, модели выбора стратегии знакообра­зования: модель выбора характера мотивировки, типа мотивации, способа и модели материализации. В этом, как и в предыдущих случаях, модели выбора выполняют одновременно роль обеспече­ния активного участия в речевой деятельности (причем, как в про­цессах передачи. так и получения информации) и роль контроля и коррекции осуществляемой речевой деятельности. Ведущая роль моделей речевой деятельности внутренней формы языка заключа­ется еще и в том, что они согласуют между собой систему языко­вых знаков (информационную базу языка) и систему языковых мо­делей (внутреннюю форму языка), частью которой они сами явля­ются, а наряду с этим, и языковую систему в целом с невербальной психомыслительной деятельностью.

Следовательно, все изменения в интенциальном содержании, вызванные изменениями коммуникативной ситуации, прежде всего, отражаются на моделях выбора, а уже через них влияют на модели (или, собственно, на выбор моделей) речепроизводства, фоно­графического оформления и знакообразования. В случае функцио­нальных нарушений в системе моделей речевой деятельности речь субъекта оказывается неадекватной требованиям ситуации (изби­рается не тот режим речевой деятельности, не те модели и не те языковые знаки, которые требуются ситуацией). Нарушение моде­лей выбора может сказаться и на способности активно (произволь­но) использовать систему языка. Это можно наблюдать всякий раз, когда человек обладает достаточным лексическим запасом и необ­ходимым набором моделей ВФЯ, но не может их использовать в речевой деятельности.


 

489

Модели речевой деятельности лежат в центре всех речевых про­цессов: как продуктивных, так и репродуктивных. И речепорождение, и речевосприятие начинаются с определения режима речевой дея­тельности, в ходе которого происходит: а) определение режима функционирования моделей речепроизводства, б) определение способа внешнеречевой сигнализации (устной или письменной) и в) определение аспектной подсистемы информационной базы языка (как, впрочем, и самой этноязыковой основы коммуникации).

Относительно последнего следует отметить, что при многоязы­чии или полиглоссии часто наблюдается четкая дистрибуция между различными аспектными сферами и режимами функционирования моделей ВФЯ различных этноязыковых структурных основ данного идиолекта. Проще эту мысль можно выразить так: человек, вла­деющий несколькими языками в условиях коллективного или инди­видуального двуязычия привыкает использовать один из этноязы-ков в бытовом общении, другой - на работе или в официальной сфере. Очень часто можно встретить артистов или ученых, полити­ков и бизнесменов, привыкших профессионально использовать один язык, но не могущих применить его в бытовом (обыденном) общении. Поэтому мы склонны полагать, что в функциональном от­ношении выбор режима коммуникации у полиглотов и двуязычных индивидов иногда опережает выбор этноязыка.

Следующий этап организации коммуникативного процесса включает в себя выбор типа текста (с надлежащим его сигнальным оформлением) и выбор тематической категории, в пределах кото­рой (или на основе которой) будет производиться коммуникация, т.е. определяется тема и жанр общения. В дальнейшем осуществ­ляется выбор моделей синтаксирования и сигнального оформления единиц низшего уровня (СФЕ, высказываний, словосочетаний и словоформ), для чего необходимо актуализировать ряд фреймов (тематических полей ИБЯ) и конкретных языковых знаков, что, в свою очередь, требует обращения к ономасиологической структуре


 

490

информационной базы. Все процессы выбора согласованы между собой и взаимно влияют друг на друга таким образом, что выбор той или иной модели синтаксирования или сигнализации может оказывать влияние на выбор языковых знаков, а выбор знаков, со­ответственно, может откорректировать выбор модели. Окончатель­ное оформление речи производится, судя по всему, параллельно с процессом выбора моделей и знаков. Поэтому и субъект речепоро-ждения, и субъект речевосприятия имеют возможность прогнозиро­вать ход коммуникации и надлежащим образом его корректировать. (Таким образом, работу моделей речевой деятельности (РД) можно представить в виде схемы, представленной на рис.6 Приложения 8.)


 

выводы

Подводя итог нашим размышленям об основополагающих поло­жениях функциональной методологии лингвистического исследова­ния, прежде всего, отметим, что функциональная методология пони­мается нами как одно из четырех глобальных направлений в совре­менной лингвистике наряду с феноменологией (эссенциализмом), по­зитивизмом (физикализмом) и рационализмом (сайентологией). Функционализм сближается с указанными течениями в одних принци­пиальных методологических моментах и расходится в других. Так, в вопросах локализации объекта лингвистического исследования, како­вым мы считаем индивидуальную языковую деятельность, в вопросах квалификации генезиса познавательных и вербализационных актов, которые нами определяются как смыслопорождение, а также в во­просах сущностного характера методики лингвоанализа, квалифици­руемой нами как дедуктивная, функциональная методология значи­тельно сближается с рационализмом и столь же существенно расхо­дится с позитивизмом и феноменологией. Зато в вопросах темпо-рально-атрибутивного плана функциональная методология наиболее близка именно позитивизму, поскольку предполагает наличие у сво­его объекта такого имманентного свойства как детерминированность опытом (действительным и возможным), признает апостериорный ха­рактер познавательной деятельности и фактуализм методических ис­следовательских приемов. По этим же позициям функционализм рез­ко противостоит как априорному логицизму рационализма, так и ап­риорному интуитивизму феноменологии. Вместе с тем, признавая ин-вариантно-фактуальную структурную сущность объекта, чувственно-рациональный дуализм познавательных актов и трансцендентально-созерцательную двойственность методических приемов, функциона­лизм, тем самым, существенно перекликается с феноменологией и решительно отмежевывается от узкого эмпирического фактуализма позитивистов и узкого логического фактуализма и солипсизма рацио-


 

492

налистов. Несложно заметить, что классификацию методологических направлений, а равно квалификацию на их фоне функциональной ме­тодологии мы совершаем на базе трех основных критериев: онтоло­гического статуса объекта лингвистического исследования (включая его структурные свойства), функционально-гносеологического стату­са исследования языковой деятельности (в том числе и генезиса вербального смысла) и, наконец, принципиальных положений мето­дики лингвистического исследования. Таким образом, в работе мы предлагаем тетрихотомическую трактовку современной лингвистиче­ской методологии, которая не отбрасывает предшествовавшую ей трихотомическую, но включает ее в себя в качестве частности. При этом, мы пытаемся, насколько это возможно, не смешивать логиче­скую триаду становления смысла, предложенную Гегелем: тезис - ан­титезис - синтез методологическим оппозициям, включащим кроме собственно методического и гносеологического факторов, еще и ос­новной метафизический аспект всякой теории - онтологию объекта. Игнорирование онтологии (наблюдавшееся долгие годы в разработ­ках рационалистов) неминуемо ведет к упрощенному пониманию объекта исследования и одновременно сильно сужает и чисто эпи­стемологическую проблематику, поскольку из перечня гносеологиче­ских вопросов уходят вопросы о сущности (онтологии) самих позна­вательных процессов, подменяясь вопросами методики. Понятие же метода в трактовке Декарта и других ранних менталистов было именно онтологическим и эпистемологическим, а не просто логико-методическим или операциональным. Поэтому, говоря о методоло­гии, мы говорим о сложном иерархическом комплексе онтологиче­ских, гносеологических и собственно методических оснований всякой научной или философской теории.

Именно из этих трех слагающих и создается то, что обычно на­зывают подходом или направлением. В этом смысле ни аналитиче­ская философия, ни философия языка, ни логическая семантика, ни прагматический анализ, ни структурализм сами по себе не являются


 

493

методологическими направлениями. Другое дело, что большинство представителей той или иной школы, того или иного модного течения в лингвистике или философии языка могут стоять на позициях какой-то одной методологии, что впоследствии становится причиной мето­нимического переноса этих методологических принципов на тот или иной прием (каковым является аналитический или структурный ме­тод), а то и на целую отрасль (каковыми являются философия или прагматика языка или логическая семантика). Следует просто пом­нить о том, когда, где, почему и при каких условиях возникло в лин­гвистике то или иное новое веяние, а затем задаться вопросом, кото­рый мы считаем основным в любом научно-философском исследова­нии - "что это?" Ответ на него предохранит от множества ошибок. От­вечая на этот вопрос, мы обнаружим, что основная идея структурного анализа лишь поверхностно оказалась связанной с феноменологией, а идеи исследования логической семантики или прагматики языковой коммуникации лишь в силу определенных обстоятельств оказались изначально вовлечены в область рациональной методологии. Исто­рия языкознания постепенно опровергает эти мифы. Так современной лингвистике известны все четыре методологически отличные ответв­ления структурализма - бихевиористский структурализм дескриптиви-стов (позитивизм), классический структурализм чистых сущностей, форм и отношений (феноменология), логико-аналитический структу­рализм генеративистов (рационализм) и социально-психологический структурализм функционального толка, представленный в Пражской школе. Точно так же и с функционализмом. Иногда функционализмом называют исследования коммуникативного аспекта языковой дея­тельности (т.е., опять-таки, один из разделов языкознания). Иногда под функционализмом понимают только методику квалификации язы­ковых единиц через их функционирование в речи. Мы же видим в функционализме специфическую методологию, в которой весь ком­плекс лингвистических вопросов последовательно выводится из по­нятия функции. В онтологическом отношении языковая деятельность


 

494

и все ее составные - язык, речь и речевая деятельность - определя­ются как деятельностные психо-социальные функции человеческой психики. В гносеологическом аспекте языковая деятельность также выводится из понятия функции - как коммуникативно-семиотическая функция вербализации продуктов сознания. В методическом же от­ношении функционализм также сопряжен с понятием функции: еди­ницы языковой деятельности рассматриваются в их функциональном отношении  к интенциальным  смыслам,  речевым  сигналам  и друг к

ДРУГУ-

Отличительной чертой функционального понимания структурной сущности смысла как объекта исследования во всех гуманитарных дисциплинах является онтологический дуализм. Объект функцио­нальной лингвистики в онтическом отношении двойственен: с одной стороны это инвариантный смысл в модусе покоя (языковая систе­ма), а с другой - фактуальный смысл в модусе движения (речевой континуум). Вместе с тем, смысл является также только одним из ас­пектов лингвистического объекта в функциональной методологии -субстанциальным его аспектом. Так, языковая система и речевой континуум объединяются по линии субстанциальности. В этом отно­шении язык и речь как субстанциальные сущности противостоят ре­чевой деятельности как процессуальной сущности. Отсюда, обосно­вание трехчастной структуры языковой деятельности: язык + речевая деятельность + речь.

Исходя из двуаспектного характера вербального смысла и из функциональной направленности языковой деятельности одновре­менно на закрепление информации в знаковой форме (экспрессивная функция) и обеспечение информационного обмена (коммуникативная функция), в функциональной семиотике предполагается выделение двух типов вербальных знаков: языковых (инвариантных) и речевых (фактуальных).

Язык в функциональной методологии рассматривается как сис­темная,   принципиально  отличная  от  речи  сущность,  состоящая  из


 

495

подсистемы языковых знаков - информационной базы и подсистемы алгоритмических моделей - внутренней формы. Информационная ба­за включает в себя весь комплекс информационных воспроизводи­мых единиц как гомогенных по форме (слов), так и гетерогенных (фразеологизмов, клишированных словосочетаний, клишированных высказываний и текстов). В данной работе мы предприняли попытку обосновать двуструктурированный характер устройства системы ин­формационной базы языка, детерминированный двойственной струк­турой языкового знака. Структура языкового знака находится соглас­но этой теории в прямой связи со структурой всей системы ИБЯ. Ка­тегориальная часть языкового знака (парадигматическая), основан­ная на функциональных связях сходства с другими знаками в систе­ме, отражает в знаке иерархические свойства всей системы. В то же время, референтивная часть (синтагматическая), основанная на функциональных связях смежности с другими знаками, отражает те­матическое (полевое) устройство системы ИБЯ. Собственно, струк­турные элементы знака - семы (как когнитивно-лексические, так и внутриформенные) - рассматриваются нами как следы наиболее ус­тойчивых функциональных связей с другими знаками (рациональные семы) и другими психологическими единицами (сенсорно-эмпирические, эмотивно-экспрессивные, волюнтативные семы). На­личие в знаке (и в понятии, которое это знак вербализует) нерацио­нальной информации позволяет объяснить семиотическое единство познавательного акта, его функциональную онтическую сущность как эмпирически ориентированного процесса. "Действия рассудка без схем чувственности неопределенны", - писал И.Кант, которого мы считаем основоположником функциональной методологии в филосо­фии (Кант,1964:567). Референтивный компонент когнитивного поня­тия (а через него - и языкового знака) может включать в себя как от­дельные наиболее сильные ментальные ощущения и восприятия, так и комплексные единицы эмпирического созерцания - ментальные представления, выступающие в познавательном процессе в качестве


 

496

референта, и комплексные единицы чистого созерцания - обобщен­ные представления (наглядные образы), которые в процессе позна­ния выступают в роли денотата. И все же, не созерцательная, а именно рациональная информация ("категории и понятия чистого рассудка" в терминах Канта) составляет сущность понятия (и вер­бального знака), поскольку процесс познания нами определяется в сущностном отношении как функциональный акт, представляющий из себя трансцендентальный акт рефлексии (в понятийной форме) на основе созерцания (в форме обобщенных представлений). И.Кант пи­сал: "Так как о возможности динамической связи мы не можем соста­вить a priori никакого понятия и категории чистого рассудка служат не для того, чтобы выдумывать ее, а только для того, чтобы понимать ее там, где она встречается в опыте, то мы не можем придумать сначала ни одного предмета с новыми и эмпирически недоступными наблюдению свойствами сообразно этим категориям и позволить се­бе полагать его в основу гипотезы, так как это значило бы подсовы­вать разуму пустые фикции вместо понятий вещей" (Кант,1964:638) [выделение наше - О.Л.]. Точно так же, как когнитивное понятие фор­мируется на основе обобщенного представления, так и научное (фи­лософское) понятие является рефлексией над когнитивным поняти­ем. "Рассудок служит предметом для разума точно так же, как чувст­венность служит предметом для рассудка. Задача разума - сделать систематическим единство всех возможных эмпирических действий рассудка; подобно тому как рассудок связывает посредством понятий многообразное [содержание] явлений и подводит его под эмпириче­ские законы" (Там же,566-567).Таким образом, кроме информации со­зерцательного характера в объеме понятия следует видеть и более существенный пласт трансцендентальной (рассудочно-разумной, ра­циональной) информации парадигматического (категориального) или синтагматического (валентностного) характера. Эта информация, особенно обобщающая категориальная информация о денотате как классе и члене класса, хотя и выполняет регулятивную (а не консти-


 

497

тутивную) функцию, т.е. служит "только для того, чтобы получить наибольшее систематическое единство в эмпирическом применении нашего разума" (Кант,1964: 571), но, тем не менее, является опреде­ляющей для понятия как такового, поскольку "разум может мыслить это систематическое единство не иначе, как давая своей идее пред­мет, который, однако, не может быть дан ни в каком опыте, ведь опыт никогда не дает примера совершенного системати­ческого единства" (Там же,577). Разновидностью рациональных валентностных сем могут быть т.н. эпидигматические (т.е. знакообра-зовательные или словообразовательные) семы, а разновидностью последних - образные (символические) семы. Разница лишь в том, что первые обнаруживаются прежде всего в производных знаках, в то время как вторые - в знаках-мотиваторах.

Наиболее активные и определяющие в квалификационном отно­шении семы образуют сигнификат (ядро) языкового знака, состоящий из десигната (ядерных категориальных сем, интенсионала) и денота-та (ядерных референтивных сем, экстенсионала), соотнесенных друг с другом в обратно пропорциональном отношении. Семы являются элементами знака и хранят только информацию, вовлеченную в се­миотический процесс. Однако далеко не вся информация, заключен­ная в когнитивном понятии подвергается вербализации (языковой или речевой). Языковой знак в структурном отношении относится к когнитивному понятию так же, как сигнификат - ко всему языковому знаку, т.е. по части когнитивной информации языковой знак является сигнификатом понятия. Такая трактовка соотношения понятия и знака как его сигнификата позволяет объяснить понятийную согласован­ность между индивидами-носителями того же языка, а наличие более широких семантических структур - категориальной и референтивной части понятия, не входящих в знак, объясняет понятийные различия между носителями того же языка. Данное структурное расслоение знака представляет его семантическую структуру. Семантическая структура языкового знака является определяющей в устройстве ин-


 

498

формационной базы языка и во вхождении в нее знака. Вместе с тем, языковой знак обладает еще одной структурой - семиотической. В этом отношении языковой знак распадается на план содержания (когнитивный элемент) - лексическое значение и план выражения (вербализующий элемент) - внутриформенное значение. Первое, собственно, и составляет сигнификат понятия, тогда как второе со­держит информацию о семиотических функциях, определяющих связь данного знака с моделями внутренней формы языка: стилистически­ми, синтаксическими, синтагматическими, морфологическими, знако-образовательными и фоно-графическими. Соответственно, во внут-риформенной семантике выделяются различные типы значений. Структура внутриформенного значения, с одной стороны, функцио­нально обусловливает состав внутренней формы языка, а с другой, -функционально определяется внутренней формой. Связь информа­ционной базы языка с его внутренней формой осуществляется имен­но через план выражения знаков. Поэтому есть два пути к т.н. "грам­матическим" элементам языка - от грамматических значений (каждое функционально релевантное внутриформенное значение свидетель­ствует о наличии в языке - в его внутренней форме - соответствую­щей модели) и от внутриформенных моделей (всякая "живая", реаль­но функционирующая в языке модель должна так или иначе прояв­ляться в виде элемента внутриформенного значения знака).

Во внутренней форме языка мы выделили четыре типа разно-функциональных моделей: модели речепроизводства (модели семан­тического синтаксирования, образования речевых знаков), модели фоно-графического оформления речевых единиц (модели сигнализа­ции), модели знакообразования (модели словопроизводства и идио-матизации, модели образования языковых знаков) и модели речевой деятельности (модели выбора режима речевой деятельности, необ­ходимых языковых знаков и моделей ВФЯ, а также контроля за ходом речевой деятельности). Модели речепроизводства включают в себя модели   образования   текстов,   модели   построения   сверхфразовых


 

499

единств и различного типа текстовых блоков, модели образования высказываний и их синтаксического развертывания словосочетания­ми, моделей образования словоформ. Модели фонации и графиче­ского оформления охватывают все без исключения речевые единицы и включают как модели фоно-графического оформления текстов, вы­сказываний, словосочетаний и словоформ в виде фонотекста (графи­ческого текста), фоноабзаца (абзаца), фразы (графического предло­жения), синтагмы (графического словосочетания) и фонетического слова (графической цепочки), так и модели слогообразования (гра­фического разбиения на слоги) и сегментной фонации (сегментного графического оформления). Модели знакообразования, к которым мы относим модели образования всех типов языковых знаков: от слов и фразеологизмов до клишированных сочетаний, высказываний и тек­стов, включают в себя модели мотивировки знакообразования (как по цели, так и по ситуативной направленности), модели мотивации (т.е. выбора семантического мотива номинации) и модели материализа­ции (организованные в классы в зависимости от типового словообра­зовательного значения, способа и средств образования морфемной формы знака). Последние из выделенных моделей - модели речевой деятельности - регулируют выбор режима речемышления, каковых мы выделили три: обыденно-мифологический (практически-утилитарный), научно-теоретический (в т.ч. официальный и деловой) и художественно-эстетический (в т.ч. публицистический и политиче­ский), а также контролируют выбор из системы информационной базы необходимых языковых знаков, а из системы моделей ВФЯ необхо­димых (и свойственных данному режиму речевой деятельности) мо­делей. Все модели внутренней формы в одинаковой степени участ­вуют как в процессах речепорождения, так и в процессах речевос-приятия, которые в функциональной методологии следует рассмат­ривать как со-порождение речи реципиентом на основе механизмов вероятностного прогнозирования.


 

500

Процесс речевой деятельности в функциональной методологии не смешивается с языковой деятельностью как более общим явлени­ем, которое помимо только коммуникативных актов включает в себя также систему языка и речевые произведения (речь, речевой конти­нуум). В основе речевой деятельности лежат два обратно отнесен­ных нейропсихологических процесса: субституция (симультанные связи совмещения) и предикация (сукцессивные связи модального соположения). Как не бывает чистой предикации (всякое соположе­ние требует выбора из системы уже наработанной ранее информа­ции), так не бывает и чистой субституции (всякое вычленение из кон­тинуума предполагает наличие такого континуума). Поэтому в ряду процессов речевой деятельности мы выделяем два вида процессов: субституцию с элементами предикации (лежащую в основе выбора уже готовых знаков и моделей из языковой системы и образование новых языковых знаков) и предикацию с элементами субституции (лежащую в основе порождения и со-порождения речевых произве­дений на основе языковой информации). Первый процесс обычно на­зывают номинацией, второй - собственно предикацией. Как видно из сказанного, номинация может быть в большей или меньшей мере предикативной, т.е. ориентированной на речевую коммуникацию (в этом случае мы говорим о речевой номинации или полупредикации), но может быть и максимально ориентированной на субституцию, т.е. собственно наименованием объекта мысли как такового (в таких слу­чаях следует говорить о языковой номинации или знакообразовании). Точно так же и речевые знаки могут быть максимально ориентирова­ны на реализацию коммуникативной функции языка (такая речь все­гда шаблонизирована и наполнена речевыми номинатами в их бук­вальной функции обозначения), но могут быть и ориентированы на экспрессивную (т.е. выразительную) функцию, призванную макси­мально эксплицировать мысли говорящего (это максимально преди­кативная речь, речь творческая, наполненная новообразованиями и переосмыслениями старого). Таким образом, предикативизация суб-


 

501

ститутивных актов и субституизация предикативных сопровождают реализацию коммуникативной функции языка, а максимально чистая субституция и предикации сопровождают всегда процессы, связан­ные с реализацией экспрессивной языковой функции.

С точки зрения структурной организации процесс речепроизводства (семантического синтаксирования) представляет собой довольно слож­ную совокупность повторяющихся, взаимно переплетающихся и взаимно детерминированных нейропсихологических актов сопоставления и сопо­ложения невербальных элементов психики-сознания и элементов язы­ковой системы имеющих целью выразить некоторую коммуникативную интенцию. Понятие коммуникативной интенции совмещает в себе обе функции языка - коммуникативную и экспрессивную, так как невозможно никакое желание самовыражения без хотя бы слабого желания быть по­нятым, как невозможно желание быть понятым без хотя бы элементар­ного желания выразить некоторую мысль. Вместе с тем, нельзя и сме­шивать эти интенции. А иногда они могут расходиться довольно-таки значительно. В любом случае все названные процессы рассматривают­ся с точки зрения функциональной методологии как внутреннее рече­производство, которое следует отличать как от процессов невербально­го предицирования мыслей (полевого ассоциативного мыслительного состояния), так и от линейного процесса поверхностного синтаксирова­ния (внешней речи). В отличие от внешнего речепроизводства, обла­дающего собственными нормативно закрепленными в моделях внутрен­ней формы языка и в языковых знаках закономерностями, отражающи­мися в структуре речевого континуума (речи), внутреннее речепроиз­водство лишь сложный многоаспектный процесс выбора знаков и моде­лей, их компоновки, замены, коррекции образованных структур и под. Поэтому мы категорически отрицаем возможность существования каких-то особенных, способных быть дискретно вычлененными структур или единиц т.н. "внутренней речи". В то же время, и внешнее речепроизвод­ство ни в коем случае нельзя смешивать с процессами физической сиг­нализации  -  говорения  (экспираторного  издания  звуков)  м  слушания


 

502

(физиологического восприятия звуковых волн). Его следует понимать также как смысловой, социально-психологический процесс, в онтологи­чески наиболее чистом виде проявляющийся в процессах т.н. внутрен­него проговаривания. Поэтому даже наименее семантически загружен­ные речевые единицы - фоны - нами рассматриваются не как физиче­ские звуки, а как ментальные и обобщенные представления о звуковом сигнале, использующиеся для идентификации морфов и словоформ (а через них - морфем и слов). Фоны в синтагматических комплексах вы­полняют функцию плана выражения  морфа.

Речевой знак в функциональной методологии следует рассмат­ривать как онтически самостоятельную сущность, отличную как от инвариантного понятия (и языкового знака как его части) или факту-ального понятия (как невербального мыслительного состояния, смысла), так и от речевых сигналов - физических сущностей, не представляющих из себя информации в онтическом отношении. Та­кое видение речевых знаков восходит к их пониманию как продуктов функционального соотношения фактуального понятия и языкового знака, с одной стороны, и комплекса моделей внутренней формы языка, с другой. Это позволяет объяснить множество речевых сбоев и ошибок, нарушений в т.н. нормативном использовании и языковых знаков, и моделей внутренней формы языка. Все речевые знаки и не­знаковые речевые единицы (вспомогательные грамматические пока­затели) образуют линейный континуум, более крупные единицы кото­рого состоят из единиц меньшего уровня сложности и функциональ­ной нагруженности. Самой крупной единицей речи (и, соответствен­но, самым крупным речевым знаком) является текст, состоящий из текстовых блоков разной степени сложности (СФЕ), текстовые блоки состоят из высказываний, высказывания - из словосочетаний и сло­воформ, пребывающих в предикативном отношении друг к другу. Словоформы являются мельчайшими речевыми знаками, репрезен­тирующими в речи гомогенный языковой знак - слово. В структурном отношении словоформы состоят из морфов и морфных блоков (ос-


 

503

нов, формантов), речевыми знаками не являющихся. Морфы, хотя и представляют собой двустороннюю сущность, тем не менее, сами по себе (вне словоформы) не осуществляют собственно знаковых функ­ций, поскольку ни в качестве частного представителя морфемы, ни в совокупности с другими морфами-репрезентантами данной морфемы прямо не эксплицируют никакого понятия - ни инвариантного, ни ак­туального.

Одним из наиболее сложных вопросов речевой деятельности и речевых произведений является вопрос семантики речевых единиц. Двойственное - вербально-невербальное - происхождение речевого знака (из области невербальной интенции актуального понятия и из области вербальных смыслов - языковых знаков и моделей ВФЯ) дик­тует признание двойственного характера речевой семантики. Здесь следует различать собственно имманентную речевую семантику - ре­чевое содержание знаков и ассоциированную речевую семантику -речевой смысл знаков. Первые являются составной частью речевого знака. вторые же сравнительно независимы от знака и лишь ассо­циируются с ним в ходе речевой коммуникации (интенциально задают процесс речепорождения или приписываются речевым знакам в про­цессе речевосприятия). Принципиальное различие между отноше­ниями в парах "когнитивное понятие - номинативный языковой знак" и "актуальное понятие (мысль) - речевой знак" состоит, по нашему мнению, в том, что в долговременной памяти, в области которой функционируют члены первой пары, не может существовать некото­рой стабильной и дискретной (и воспроизводимой) информационной единицы, которая бы постоянно выполняла функцию замещения дру­гой информационной единицы в семиотическом процессе и при этом не была бы онтически идентичной с этой второй единицей. Поэтому мы считаем, что когнитивное понятие и языковой номинативный знак (слово, фразеологизм или клишированное словосочетание) пред­ставляют собой одну и ту же онтическую сущность, распадающуюся на     две     функционально     различные     сущности:     познавательно-


 

504

когнитивную - понятие и семиотическую - языковой знак. Сказанное совершенно не значит, что языковой знак в пределах вербализуемого им понятия не представляет дискретной и строго идентифицируемой единицы. Когнитивное понятие может включать в свой состав более одного языкового знака, которые его вербализуют. По отношению друг к другу такие языковые знаки выступают в качестве симиляров. Совокупность симиляров в пределах одного когнитивного понятия представляет одно лексическое понятие. Симиляры могут быть как однокатегориальными (одной части речи), так и разнокатегориаль-ными (например, глагол, причастие, деепричастие, имя действия, инфинитив в пределах процессуального понятия). Совсем иначе нам представляются отношения в паре "актуальное понятие (мысль) - ре­чевой знак". Ввиду двойственного происхождения речевого знака мы полагаем, что нет и быть не может некоторой дискретной информа-ционной единицы, которая совмещала бы в себе свойства инвари­антного языкового знака и фактуального мыслительного смысла, т.е. была бы одновременно воспроизводимой и производимой - за­мещала бы в коммуникативном акте конкретный фактуальный (еди­ничный, ситуативный) смысл и стабильно отсылала бы к одному и тому же языковому знаку, и при этом была бы онтически идентичной одной из двух вышеуказанных принципиально отличных в онтическом отношении смысловых единиц. Значит, такая единица - речевой знак - должна обязательно представлять сущность, совершенно онтически отличную как от актуального понятия (мысли), так и от языкового знака.

Речевое содержание как в процессе речепорождения, так и в про­цессе речевосприятия может быть выведено из функционального отно­шения языковых знаков, задействованных в образовании данного рече­вого знака, к модели внутренней формы языка, по которой он был об­разован. Смысл же речевого произведения может быть выведен лишь из способа представления речевого содержания через соотношение данного знака к другим знакам в данном речевом континууме. В случае


 

505

восприятия речевого смысла инвариантным эталоном может служить только социализированная когнитивная система индивидуальной пси­хики-сознания реципиента, а в случае восприятия речевого содержания - система его индивидуального языка. Оговаривание социального ха­рактера любой идиолектной системы просто излишне, поскольку по своему функциональному предназначению язык может и должен быть определен как семиотическая система, т.е. система коммуникативно-выразительных средств (знаков и моделей коммуникации), а обе его функции - выражения и коммуникации - неминуемо предполагает нали­чие прямого или опосредованного собеседника. А учитывая функцио­нальную трактовку речевой деятельности как семантического процесса, легко понять, что таким опосредующим "собеседником" может быть сам субъект речепорождения, который в рассмотренном методологическом направлении понимается как субъект-микросоциум. Индивидуальная языковая деятельность, таким образом, оказывается онтологически ре­альным проявлением всех остальных возможных социальных образо­ваний: от семьи до человечества в целом. Иначе говоря, человеческая личность в ее апперцепции (самосознании) - это единственная конкрет­ная форма социума, если понимать социум функционально как семан­тическую систему, а не как механическую совокупность физических тел (позитивизм) или некий мистический Дух феноменологов или не менее мистическое общественное сознание марксистов. Все остальные фор­мы существования социума, кроме социализированной личности, онти-чески вторичны, т.е. это не более чем идеи, понятия нашего сознания. Следовательно, и индивидуальный язык (или, лучше сказать, индиви­дуальная языковая деятельность) - это единственная онтологически первичная сущность, включающая в себя в виде форм и аспектов функ­ционирования все остальные лингвистические феномены - социальные и территориальные диалекты, литературные языки, национальные язы­ки и т.д.

Подытоживая   сказанное,   следует  отметить,   что   предложенная схема исследования языковой деятельности не должна расценивать-


 

506

ся ни как методическое предписание (алгоритм) по лингвистическому анализу, ни как единственно верное теоретическое построение, по­скольку это противоречит самому духу функционализма, в основе ко­торого лежит признание плюрализма методологических подходов и установка на принципиальную непознаваемость языка и речи как ве-щей-в-себе. Все рассмотренные в данной работе лингвистические сущности и факты рассматриваются как прагматически и праксеоло-гически ориентированные психо-социальные функции, а не как само­ценные феномены (или ноумены) и не как физические ("позитивные") факты. Поэтому их познание ограничивается возможным опытом со­циализированной личности в той степени, в какой данная личность как представитель человеческого рода определенной этно- и социо­культурной ориентации, определенного пола, возраста, темперамен­та, с определенными физико- и нейрофизиологическими, психологи­ческими и логическими способностями и т.д. в состоянии познать са­мое себя через свою предметно-коммуникативную психическую дея­тельность в мире и обществе. Функциональная методология, предло­женная нами, представляет собой одну из возможных версий лин­гвистического исследования. Мы не ставили перед собой цели ре­шить назревшие к концу ХХ века в лингвистике проблемы и противо­речия, но лишь предложили квалифицировать принципиальное на­правление, которое появилось в виде философской концепции Имма­нуила Канта и различным образом было модифицировано в прагма­тизме Вильяма Джемса и в критическом дуализме Карла Поппера, но, тем не менее, не было в достаточной мере развито ни в философии, ни в гуманитарных науках. По нашему глубокому убеждению, это на­правление, названное нами функциональной методологией, содержит в себе огромный потенциал и огромные возможности. Мы не исклю­чаем возможность пересмотра некоторых предложенных в данной работе методологических посылок. Но утверждаем, что, осознавая принципиальное отличие данного подхода от других, уже получивших свое развитие в лингвистике - феноменологии, позитивизма и рацио-


 

507

нализма - и последовательно реализуя функциональные методологи­ческие установки в теории и практике исследования языковой дея­тельности, можно выйти на качественно новый уровень не только языкознания, но и других, смежных дисциплин, которые в той или иной степени нацелены на исследование языковой коммуникации и вербального сознания.


 

ЛИТЕРАТУРА

Адмони В Типология предложения // Исследования по общей тео­рии грамматики. - М.: Наука,1968. - С. 232-291.

Анохин П.К. Философские аспекты теории функциональной систе­мы: Избранные труды. - М.: Наука,1978. - 400 с.

Антонов А.В. Знак, значення, смисл. Психологічне дослідження. -К.: Наукова думка,1984. - 38 с.

Антонов А.В. Проблема розумiння (Фiлософський та психологiчний аспекти). - К.: Знання,1975. - 40 с.

Аппель К. Несколько слов о новейшем психологическом направле­нии языкознания // Русский филологический вестник. - Варша­ва,1881. - Т.VI. - С.93-142, 292-302.

Апресян Ю.Д. Современные методы изучения значений и некото­рые проблемы структурной лингвистики // Проблемы структурной лингвистики. - М.: Наука,1963. - С.102-150.

Арсеньев А.С, Библер В.С., Кедров В.М. Анализ развивающегося понятия. - М.:Наука,1967. - 439 с.

Арутюнова  Н.Д.  О значимых единицах языка // Исследования  по общей теории грамматики. - М.: Наука,1968. - С. 58-116. Аткинсон    Р.Ч.    Человеческая    память    и    процесс    обучения.    -М.:Прогресс,1980. - 528 с.

Ахутина Т.В. Порождение речи. Нейролингвистический анализ син­таксиса. - М.: Изд-во МГУ,1989. - 215 с.

Баевский В.С.  Комментарий // Ю.М.Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - С. 248-257. Бархударов  Л.С.   Истоки,   принципы   и   методология   порождающей грамматики // Проблемы порождающей грамматики и семантики. -М.: Изд-во АН СССР,1976. - С.5-32.

Бацевич Ф.С. Функционально-отражательное изучение лексики: теоретические и практические аспекты (на материале русского гла­гола). - Львов: Изд-во ЛГУ,1993. - 170 с.


 

509

Беличова Е. О теории функциональной грамматики // Вопросы язы­кознания. - 1990. - № 2. - С.64-74.

Беляевская Е.Г. Семантика слова. - М.: Высшая школа,1987. - 128с. Библер В.С. Мышление как творчество (введение в логику мыслен­ного диалога). - М.: Политиздат,1975. - 399 с. Блумфилд Л. Язык. - М.: Прогресс,1966. - 507 с.

Богданов В.В. Деятельностный аспект семантики // Прагматика и се­мантика синтаксических единиц. - Калинин: КГУ,1984. - С.12-23. Бодуэн де Куртенэ.И. А Избранные труды по общему языкознанию. - М.,1963. - Т.I-II.

Бондарко А.А. Грамматическое значение и смысл. - Л.,1978. Боно де Э. Рождение новой идеи. - М.,1976. Брунер Дж. Психология познания. - М.:Прогресс, 1977. - 412 с. Булатов М.А. Логические категории и понятия. - К.:  Наукова дум­ка,1981. - 235 c.

Вiтгенштайн   Л.   Tractatus   Logico-Philosophicus.   Фiлософськi   дос-лiдження. - К.: Основи,1995. - 311 c.

Вартофский М. Эвристическая роль метафизики в науке // Структу­ра и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С.43-110. Васильев   Л.М.   Современная   лингвистическая   семантика.   -   М.: Высшая школа,1990. - 176 с.

Вахек Й. Лингвистический словарь Пражской школы. - М.: Прогресс, 1964. - 350 с.

Ведин Ю.П. Роль ощущений и восприятий в процессе познания. -Рига: Изд-во ЛитГУ,1964. - 160 с.

Вейнрейх У. О семантической структуре языка // Новое в лингвис­тике. - М.:Прогресс,1970. - Вып.V. - С.163-249.

Вейнрейх У. Опыт семантической теории // Новое в лингвистике. -М.: Прогресс,1981. - Вып.Х. - С.50-175.

Верещагин Е.М. К психолингвистической теории слова. - М.: Изд-во УДН им. П.Лумумбы,1979. - 71 с.


 

510

Ветров А.А. Семиотика и ее основные проблемы. - М.: Политиздат, 1968. - 283 с.

Войшвилло Е.К. Понятие. - М.: Изд-во МГУ,1967. - 286 с. Выготский Л.С. Психология искусства. - М.: Искусство,1986. - 573 с. Выготский Л.С. Собрание сочинений в шести томах. - М.: Педагоги­ка,1982-1984.

Гадамер Г.-Х. Истина и метод. Основы философской герменевти­ки.- М.: Прогресс,1988. - 700 с.

Гайдаржи Г.А., Мотузенко Е.М. Еще раз о правомерности противо­поставления лексического и грамматического значений // Языковая семантика и речевая деятельность. - Кишинев: Штиинца, 1985.-С.60-67.

Гак В.Г. К проблеме соотношения языка и действительности // Во­просы языкознания. - N5. - 1972. - С.12-22.

Гак В.Г.  К типологии лексических номинаций // Языковая номина­ция. Общие вопросы. - М.: Наука, 1977. - С.230-293. Гамкрелидзе Т.В. Р.О.Якобсон и проблема изоморфизма между ге­нетическим кодом и семиотическими системами // Вопросы языко­знания. - 1988. - №3. - С.5-8.

Гегель Г.В.Ф. Система наук. Ч.I. Феноменология духа. - С.­Петербург: Наука,1992. - 443 с.

Гейзiнга Й. Homo Ludens. - К.: Основи,1994. - 250 с. Голдстейн М., Голдстейн И.Ф. Как мы познаем. - М.: Знание,1984. -256 с.

Горалек К. О теории литературного языка // Новое в зарубежной лингвистике. - М.: Прогресс,1988. - Вып.XX. - С. 21-37. Горелов И.Н. Вопросы теории речевой реальности. - Таллин: Вал­гус,1987. - 196 с.

Горелов И.Н. Невербальные компоненты коммуникации. - М.: Нау­ка,1980. - 104 с.

Горелов И.Н. Разговор с компьютером. Психолингвистический ас­пект проблемы. - М.: Наука,1987. - 255 с.


 

511

Горелов И., Енгалычев В. Безмолвный мысли знак. - М.: Молодая гвардия,1991. - 240 с.

Горский Д.П. Вопросы абстракции и образование понятий. - М.: Уч­педгиз,1961. -   351 с.

Готт В.С., Землянский Ф.М. Диалектика развития понятийной фор­мы мышления. - М.: Высшая школа,1981. - 319 с. Грегори Р.Л. Глаз и мозг. - М.,1970.

Гудавичюс А.И. Сопоставительная семасиология литовского и рус­ского языков. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1985. - 175 с. фон    Гумбольдт    В.    Язык   и    философия    культуры.    -    М.:    Про­гресс,1985. - 451 с.

Гухман М.М. Грамматическая категория и структура парадигм // Иссле­дования по общей теории грамматики.-М.:Наука,1968.- С.117- 174. Даммит М. Что такое теория значения // Философия. Логика. Язык. -М.: Прогресс,1987. - С. 127-212.

Даниленко    В.П.    Лингвистическая    характеристика    в    концепции В.Матезиуса // Вопросы языкознания. - 1986. - № 4. - С.120-128. Даниленко В.П. Методологическая структура грамматики // Филоло­гические науки. - 1993. - № 3. - С.57-66.

Даниленко В.П. Ономасиологическая сущность концепции функцио­нальной грамматики Вилема Матезиуса // Филологические науки. -1986. - № 1. - С.62-66.

Дегутис А. Язык, мышление и действительность. - Вильнюс: Мин-тис,1984. - 184 с.

ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация.- М.: Прогресс,1989.-312 с.

Джемс В. Прагматизм. Новое название для некоторых старых мето­дов мышления // Джемс В. Прагматизм. - К.: Україна,1995.- С.3-154. Диброва К.Ю., Ступин Л.П. О теоретических взглядах Л.Блумфилда // Вопросы языкознания. - 1990. - №1. - С.138-148.


 

512

Дресслер В.У. Против неоднозначности термина "функция" в "функ­циональных" граммаитиках // Вопросы языкознания. - 1990. - № 2. -С.57-64.

Дубровский Д.И. Информация. Сознание. Мозг. - М.: Высшая шко­ла,1980. - 286 с.

Дубровский Д.И. Проблема идеального. - М.: Мысль,1983. - 228 с. Дубровский Д.И. Психические явления и мозг. - М.: Мысль,1971. Дэвидсон Д. Об идее концептуальной схемы // Аналитическая фило­софия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 144-159. Дэже Л. Функциональная грамматика и типологическая характеристика русского языка // Вопросы языкознания. - 1990. - №2. - С.42-57. Жаналина Л.К. Язык и речь: оппозиции // Филологические науки. -1996. - № 5. - С.55-64.

Жинкин Н.И. Механизмы речи. - М.,1958. - 370 с. Заика В.И. К проблеме типологии идиостилей // Методологiя науко-вого пiзнання. - Тернопiль, 1993а. - С.80-84. Заика В.И. Поэтика рассказа. - Новгород: Изд-во НГПИ,1993б. Залевская А.А.  Вопросы  организации  лексикона  человека  в лин­гвистических и психологических исследованиях. - Калинин: Изд-во КГУ,1978. - 88 с.

Залевская А.А. Проблемы организации внутреннего лексикона че­ловека. - Калинин: Изд-во КГУ,1977. - 82 с.

Залевская А.А. Психолингвистические проблемы семантики слова.-Калинин: Изд-во КГУ,1982. - 80 с.

Залевская А.А. Слово в лексиконе человека. Психолингвистическое исследование. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1990. - 206 с. Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. - М.,1973. - 247 с. Зимняя И.А. Психология обучения иностранным языкам в школе. -М.: Просвещение,1991. - 221 с.

Зубкова Л.Г. Соотношение звуковых единиц со значащими в типологи­ческом аспекте (Ономасиологический и семасиологический подходы в фонологии) // Вопросы языкознания. - 1988. - №3. - С.69-83.


 

513

Иванов   Вяч.Вс.   Из   следующего   века   //   Ю.М.Лотман   и   Тартуско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - С.486-490. Иельмслев  Л.   Метод   структурного   анализа   в  лингвистике  // Acta Linguistica. - Copenhagen,1950-51. - Vol.VI. - Fas.2-3., pp. 57-67. Ильенков Э.В.  Искусство и коммунистический идеал. - М.:  Искусст-во,1984. -349 с.

Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей воз­никнуть в смысле науки. - М.: Прогресс,1993. - 237 с. Кант И. Сочинения в шести томах.- М.: Мысль,1964. - Т.3. - 799 с. Караулов  Ю.Н.  "4 кита" современной лингвистики,  или о предпо­сылках включения "языковой личности" в объект науки о языке // Соотношение частнонаучных методов и методологии в филологи­ческих науках. - М.,1986. - С.33-52.

Катц Дж. Семантическая теория // Новое в лингвистике. - М.: Про­гресс,1981. - Вып.Х. - С.33-49.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. - Л.: Изд-во ЛГУ,1973. - 141 с.

Кертж Н. Интертеоретическая критика и развитие науки // Структу­ра и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С. 302-321. Кибрик А.Е. Типология: таксономическая или объяснительная, ста­тическая или динамическая // Вопросы языкознания.- 1989.- №1. -С.5-15.

Клацки  Р. Л.  Память человека. Структуры и процессы. - М.:  Про­гресс,1978. - 319 с.

Колеватов В.А. Социальная память и познание. - М.: Мысль,1984. -190 с.

Комлев  Н.Г.   Компоненты  содержательной  структуры  слова.  -  М.: Наука,1969. - 192 с.

Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. - М.: Прогресс,1977. -261 с.


 

514

Кривоносов А.Т. К интеграции языкознания и логики (на материале причинно-следственных   конструкций   русского   языка)   //   Вопросы языкознания. - 1990. - №2. - С.26-41. Крушевский Н. Очеркъ науки о языке. - Казань,1883. Крушевский Н. Предмет, деление и метод науки о языке // Русский филологический вестник. - Варшава,1894. - № 1-2. - С.84-90. Кубрякова   Е.С.  Актуальные   проблемы   современной   семантики.   -М.: Наука,1984. - 130 с.

Кубрякова Е.С. Части речи в ономасиологическом освещении. - М.: Наука,1978. - 114 с.

Кун Т. Замечания на статью И.Лакатоса // Структура и развитие нау­ки. - М.: Прогресс,1978. - С. 270-272.

Кун Т. Структура научных революций. - М.:Прогресс, 1977. - 300с. Лакатос И. История науки и ее реконструкция // Структура и разви­тие науки. - М.: Прогресс,1978. - С. 203-269.

Левицкий  В.А.,  Стернин  И.А. Экспериментальные методы в сема­сиологии. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1989. - 193 с. Лейбниц Г.В. Сочинения в четырех томах. - М.: Мысль,1989. Ленин В.И. Философские тетради. - М.: Политиздат,1978. - 752 с. Леонтьев А.А. Внутренняя речь и процессы грамматического порож­дения высказывания // Вопросы порождения речи и обучению языку. -М.,1967. -С.3-20.

Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. - М.: Просвеще­ние,1969. - 214 с.

Лещак О.В. Влияние мотивационного значения на выбор форманта и способа материализации словопроизводства в славянских языках // Словообразование и номинативная деривация в славянских язы­ках. - Гродно,1989. - Ч.1. - С.122-124.

Лещак О.В. Мотивировка словопроизводственного процесса имен действия в чешском языке // Проблеми взаємодiї української та ро-сiйської фiлологiї. - Тернопiль, 1990 . - С.78-88.


 

515

Лещак О.В. Опыт структурно-функционального исследования имен действия в славянских языках; Дисс. ...канд.филол. наук. -Львов,1991. - 289 с.

Лещак О.В. Прагматизм и функционализм: соотношение положений, преемственность и расхождения // Studia Methodologica. - Терно-iль, 1996а. - Вип.2. - С.28-35.

Лещак О. Языковая деятельность. Основы функциональной методоло­гии лингвистики.- Тернополь: "Пiдручники i посiбники", 1996б. - 445с. Лещак О.В., Ткачев С.В. Психолингвистический аспект словопроиз­водства при близкородственном двуязычии // Методика преподава­ния русского языка и литературы. - К.,1989. - Вып.19.-С.71-78. Лингвистический энциклопедический  словарь.  - М.:  Советская эн­циклопедия,1990. - 685 с.

Линдсей  П.Х.,   Норман Д.А.   Переработка  информации у человека (Введение в психологию). - М.: Мир,1974. - 550 с. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. - М.: Правда,1990а. - С.391-599.

Лосев А.Ф. Философия имени // Лосев А.Ф. Из ранних произведе­ний. - М.: Правда, 1990б. - С.10-192.

Лотман Ю.М. Лекции по структуральной поэтике // Ю.М.Лотман и Тарту-ско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - С. 17-263. Лурия   А.Р.   Основные   проблемы   нейролингвистики.   -   М.:   Изд-во МГУ,1975. - 253 с.

Лурия А.Р. Ощущения и восприятия. - М.: Изд-во МГУ,1975. - 112 с. Лурия А.Р. Язык и сознание. - М.: Изд-во МГУ,1979. - 319 с. Лучинский   Ю.   Эйдос   "прошлого"   в   поэтической   картине   мира (Чарльз Олсон: в поисках языка сущности) // Философия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994.- Вып.2.- С.111-118. Лыскова  Н.А.  Главные члены обско-угорского предложения // Во­просы финно-угорской филологии. - Л.,1990. - Вып.5. - С. 44-59. Малкольм Н. Мур и обыденный язык // Аналитическая философия. Избранные тексты.- М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 84-99.


 

516

Мартинович Г.А. К проблеме онтологии языка // Вестник Ленин­градского университета. Сер.2. История, языкознание, литературо­ведение. - 1989. - Вып.3. - С.54-60.

Мегентесов С. В пространстве субъектно-предметных форм // Фи­лософия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994. -Вып.2. - С.85-110.

Мегентесов      С.А.       Семантический       перенос      в      когнитивно-функциональной парадигме. - Краснодар: Изд-во КубГУ,1993.- 90с. Мельчук И.А.  Опыт теории лингвистических моделей "Смысл  <=> Текст". - М.: Наука,1974. - 314 с.

Мельчук И.А.  Словообразование и  конверсия // Предварительные публикации ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. - М.,1972. - Вып. 30. - С.38-45. Мещеряков А.И. Слепоглухонемые дети.  Развитие психики  в про­цессе формирования поведения. - М.: Педагогика,1974. - 327 с. Миллер Дж.,  Галантер Е., Прибрам К. Планы и структура поведе­ния, М.: Прогресс,1965. - 238 с.

Миллер Е.Н. К определению языка // Вопросы языкознания. - 1987. - №2. - С.33-45.

Михайлов М. Вопросы морфонологического анализа (проявление выделимости морфем в деривационных процессах). - Warszawa-Wrocław, 1976, 118 s.

Мур Дж.Э. Доказательство внешнего мира // Аналитическая фило­софия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 66-84. Мурдаров В. Съвремени словообразователни процеси. Очерк върху българското словообразуване. - София,1983. - 173 с. Наливайко Н.В. Гносеологические и методологические основы на­учной деятельности. - Новосибирск: Наука,1990. - 118 с. Нарумов Б.Н. Социальная концепция языка Ф.де Соссюра (на ма­териале   перевода   "Записок  по  общей  лингвистике")  //  Известия Российской Академии  Наук.  Серия литературы  и языка. -  1992. -Т.51. - № 2. - С.90-100. Негневицкая Е.И., Шахнарович А.М. Язык и дети. - М.: Наука,1981. -111 с.


 

517

Никитевич В.Н. Переход, конверсия и транспозиция // Русское язы­кознание. - Алма-Ата,1971. - Вып.1. - С.102- 108. Никитин Н.В. Основы лингвистической теории значения. - М.: Выс­шая школа, 1988. - 168 с.

Нишанов В.К. О смысле смысла // Экспериментальный анализ смысла. - Фрунзе,1988.

Новиков Л.А. Современный русский язык. Теоретический курс. Лек­сикология. - М.: Русский язык,1987. - 160 с.

Ньюмейер Ф.Дж. Спор о формализме и функционализме в лингвис­тике и его разрешение // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. -С.43-54.

Одоевский В.Ф. Русские ночи, М.,1913.

Ойзерман Т. Главный труд Канта // Кант И. Сочинения в шести то­мах.- М,1964. - Т.3. - С. 5-67.

Ортега-i-Гасет Х. Вибранi твори. - Київ: Основи,1994. - 420 с. Основы,1992: Методологические основы новых направлений в ми­ровом языкознании. - К.: Наукова думка,1992. - 380 с. Остин Дж.  Значение слова // Аналитическая философия.  Избран­ные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 105-121.

Павиленис      Р.И.      Проблема      смысла.      Современный      лоико-философский анализ языка. - М.: Мысль,1983. - 286 с. Панов Е.Н. Знаки, символы, языки. - М.: Знание,1983. - 246 с. Панфилов   В.З.   Взаимоотношение  языка   и   мышления.  -   М.:   Нау­ка,1971. - 230 с.

Паршин П.Б. Теоретические перевороты и методологический мятеж в лингвистике ХХ века // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. - С.19-42. Пассек В.В. Некоторые вопросы конверсии // Вопросы языкознания. - 1957. - N1. - С.144-148.

Пернишка Е. Към въпроса за лексикалното и словообразователното значение на сложната дума // Slavia,1980, roč.XLIX, seš. 1-2. - S. 15-18. Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. - М.: Изд-во МГУ,1988. - 208 с.


 

518

Петров В.В. Структура значения. Логический анализ. - Новоси­бирск: Наука,1979. - 142 с.

Петров В.В. Язык и логическая теория: в поисках новой парадигмы // Вопросы языкознания. - 1988. - № 2. - С.39-48. Полевые структуры в системе языка. - Воронеж: Изд-во ВГУ, 1989.-198 с. Поливанов Е.Д. Труды по восточному и общему языкознанию. - М.: Наука,1991. - 623 с.

Поппер К. Вiдкрите суспiльство та його вороги. Т.I. У полонi Плато-нових чарiв. Т.II. Спалах пророцтва: Гегель, Маркс та послiдовники. - К.:Основи,1994.

Пражский лингвистический кружок. - М.: Прогресс,1967. - 559 с. Прибрам К. Языки мозга. - М.: Прогресс,1975. - 463 с. Прокопенко В.  Метафизика  и  метакритика // Философия языка:  в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994.- Вып.2.- С. 19-36. Прокопенко  В.,   Руденко Д.  Логос  путi,  ейдос простору // Збiрник Харкiвського iсторико-фiлологiчного товариства. Нова серiя. Т.2. -Харкiв: Око,1994. - С.33-40.

Пятигорский А.М. Заметки из 90-х о семиотике 60-х // Ю.М.Лотман и Тар-туско-московская семиотическая школа.- М.:Гнозис,1994.- С.324-329. Рассел  Б.  Мое  философское  развитие // Аналитическая  филосо­фия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993 - С. 11-27. Рассел Б. Человеческое познание. - М.: Изд-во иностранной лите­ратуры,1957.- 555 с.

Ревзин И.И. Структура языка как моделирующей системы. - М.: Наука,1978. - 287 с.

Резников Л.О. Понятие и слово. - Л.: Изд-во ЛГУ,1958. - 124 с. Рузавин   Г.И.   Вероятность  и детерминизм  // Философия  в  совре­менном мире. Философия и логика. - М.:"Наука",1974. - С.188-219. Сабощук А.П. Гносеологический анализ психофизиологических ме­ханизмов генезиса мышления. - Кишинев: Штиинца,1990. - 188с. Салмина М.Г. Знак и символ в обучении.-М.:Изд-во МГУ,1988.-287с.


 

519

Сватко Ю. "Текст - мир человека - культура": в пространстве со­временного эйдетизма // Философия языка: в границах и вне гра­ниц. - Харьков: Око,1994.- Вып.2.- С. 37-60.

Селларс У. Научный реализм или "миролюбивый" инструментализм? // Структура и развитие науки. - М.:Прогресс,1978. - С. 353-395. Сепир Э.Избранные тркды по языкознанию и культурологии. - М.: Прогресс,1993. - 655 с.

Серио  П.  В  поисках четвертой  парадигмы // Философия языка  в границах и вне границ. - Харьков: Око,1993. - Вып.1. - С.37-52. Сеченов И.А. Избранные философские и психологические произве­дения. - М.,1947.

Сеченов И.М. Избранные произведения. - М.,1953. Слобин   Д.М.   Когнитивные   предпосылки   развития   грамматики   // Психолингвистика. - М.: Прогресс,1984. - С.143-207. Слобин Д. Психолингвистика // Слобин Д., Грин Дж. Психолингви­стика. - М.: Прогресс,1976. - С.17-215.

Слюсарева Н.А. Теория Ф. де Соссюра в свете современной лин­гвистики. - М.: Наука,1975. - 112 с.

Слюсарева Н.А. О заметках Ф. де Соссюра по общему языкознанию // де Соссюр Ф. Записки по общей лингвистике. - М.: Прогресс,1990. - С. 7-28. Смирницкий А.И.  Значение слова // Вопросы языкознания,1955. -№4. - С.79-89.

Соколов А.Н. Внутренняя речь и мышление. - М.: Просвеще­ние,1968. - 248 с.

Соколовская Ж.П. Проблемы системного описания лексической се­мантики. - К.: Наукова думка,1990. - 183 с.

Соколовская Ж.П. Система в лексической семантике. - К.: Наукова думка,1979. - 189 с.

де Соссюр Ф. Записки по общей лингвистике. - М.: Прогресс, 1990.- 275 с . де Соссюр Ф. Труды по языкознанию. - М.: Прогресс,1977. - 695 с. Спивак Д.И. Лингвистика измененных состояний сознания. - Л.: Нау­ка,1986.


 

520

Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка.- М.: Наука,1985.- 328с. Степанов Ю.С. Имена. Предикаты. Предложения. - М.: Наука,1981.- 360 с. Степанов  Ю.С.  Основы  общего языкознания.  -  М.:   Просвещение, 1975. - 275 с.

Степанов Ю. Пространства и миры - "новый", "воображаемый", "ментальный" и прочие // Философия языка: в границах и вне гра­ниц. - Харьков: Око,1994. - Вып.2. - С.3-18.

Степанов Ю.С., Проскурин С.Г. Смена "культурных парадигм" и ее внутренние механизмы // Философия языка в границах и вне гра­ниц. - Харьков: Око,1993. - Вып.1. - С.13-36.

Степанова М.Д. Словообразование современного немецкого языка. - М.: Иностраниздат,1953. - 375 с.

Стернин И.А. Лексическое значение слова в речи. - - Воронеж: Изд-во ВГУ,1985. - 171 с.

Страуд Б. Аналитическая философия и метафизика // Аналитиче­ская философия. Избранные тексты.- М.:Изд-во МГУ,1993.-С.159-174.

Супрун А.Е. Лекции по языковедению. - Минск: Изд-во БГУ,1978. -143 с.

Тихомиров О.К. Структура мыслительной деятельности человека (опыт теоретического и экспериментального исследования). - М.: Изд-во МГУ,1969. - 304 с.

Торопцев И.С. Очерк русской ономасиологии: Дис. ... доктора фи-лол.наук. - Л.,1969. - 701 с.

Торопцев И.С. Словопроизводственная модель. - Воронеж: Изд-во ВГУ, 1980. - 148 с.

Торопцев И.С. Язык и речь. - Воронеж: Изд-во ВГУ, 1985. - 199 с. Трубецкой    Н.С.    Избранные    труды    по   филологии.    -    М.:    Про­гресс,1987. - 560 с.

Трубецкой Н.С. Основы фонологии. - М.,1960.

Тулмин С. Концептуальные революции в науке // Структура и раз­витие науки. - М.: Прогресс,1978. - С.170-189.


 

521

Улуханов  И.С.  Словообразовательные отношения  между частями речи // Вопросы языкознания. - 1979. - №4. - С.101-110. Уорт Д. Морфонология нулевой аффиксации в русском словообра­зовании // Вопросы языкознания. - 1972. - № 6. - С. 76-84. Уорф Б.Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. - М.: Про­гресс,1960. - Вып.1. - С.169-182.

Успенский Б.А. К проблеме генезиса Тартуско-московской школы // Ю.М.Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - C.265-278.

Успенский П.Д. Tertium organum. Ключ к загадкам мира. - С.­Петербург: Андреев и сыновья,1992. - 241 с.

Уфимцева А.А. Лексическая номинация. Виды наименований. - М.: Наука,1986. - 240 с.

Уфимцева А.А. Опыт изучения лексики как системы (на материале английского языка). - М.: Изд-во АН СССР,1962. - 287 с. Уфимцева А.А. Типы словесных знаков. - М.: Наука,1974. - 205 с. Философский энциклопедический словарь. - М: Советская энцикло­педия,1983. - 839 с.

Флоренский П.А. У водоразделов мысли. - М.: Правда,1990.- 447с. Фосслер  К.  Грамматические и  психологические формы в языке // Проблемы литературной формы. - Л.: Academia,1928. - С.148-190. Франкл В. Человек в поисках смысла. - М.: Прогресс,1990. - 367 с. Фрумкина Р.М. "Теории среднего уровня" в современной лингвисти­ке // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. - С.55-67. Хайдеггер М. Время и бытие. - М.: Республика,1993. - 447 с. Харитонова Т.А. Джерела фiлософської термiнологiї . - Київ: Науко-ва думка,1992. - 111 с.

Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. - М.: Педагогика,1986. -Т.1. - 406 с.

Хилл Т.И. Современные теории познания.-М.:Прогресс,1965.-533с. Холодович А.А. Опыт теории подклассов слов // Вопросы языкозна­ния. - 1960. - № 1. - С.32-43.


 

522

Хомский Н. Язык и мышление. - М.: Изд-во МГУ,1972. - 121 с. Хофман И. Активная память. Экспериментальные исследования и теории человеческой памяти. - М.: Прогресс,1986. - 308 с. Хюбшер А. Мыслители нашего времени (62 портрета). - М.: Изд-во ЦТР МГП ВОС,1994. - 312 с.

Цветкова Л.С, Глозман Ж.М. Аграмматизм при афазии. - М.: Педа­гогика,1978.

Чейф У.Л. Значение и структура языка. - М.: Прогресс,1975. - 432 с. Ченки А. Современные когнитивные подходы к семантике: сходства и различия в теориях и целях // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. - С.68-78.

Шаумян С.К., Соболева П.А. Основания порождающей грамматики русского языка. Введение в генотипические структуры. - М.: Нау­ка,1968. - 372 с.

Шахматов А.А. Синтаксис русского языка. - Л.: Учпедгиз,1941 .-620с.

Шахнарович А., Юрьева Н. Психолингвистический анализ семанти­ки и грамматики. - М.: Наука,1990. - 167 с.

Шкловский В. О Маяковском // Шкловский В. Собрание сочинений в 3-х томах.- М.: Художественная литература,1974.- Т.3. - С.7-145. Шкловский  В.  Художественная  проза.   Размышления  и  разборы.  -М.: Советский писатель,1959. - 628 с.

Шлик М. О фундаменте познания // Аналитическая философия. Из­бранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С.33-50. Эбер М. Прагматизм, исследование его различных форм // Джемс В. Прагматизм. - К.: Україна,1995. - С.155-240.

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. Методоло­гические проблемы современной науки. - М.,1978. - 391 с. Юм Д. Сочинения в двух томах. - М.: Мысль,1965.- Т.1. - 847 с. Юшкевич П. О прагматизме // Джемс В. Прагматизм. - К.: Україна, 1995. - С.241-282. Якобсон Р. Избранные работы. - М.: Прогресс,1985. - 455 с.


 

523

Якобсон Р. Работы по поэтике. - М.: Прогресс,1987. - 461 с. Якубинский    Л.П.  Избранные работы. Язык и его функционирова­ние. - М.: Наука,1986. - 207 с.

Ярошевский М.Г. Послесловие // Выготский Л.С. Собрание сочине­ний. Т.VI. Научное наследство. - М.: Педагогика,1984. - С.329-347. Ярцева   В.Н.   Взаимоотношение   грамматики   и   лексики   в   системе языка   //   Исследования   по   общей   теории   грамматики.-   М.:   Нау­ка,1968.- С.5-57.

Ярцева В.Н. О внутренних законах развития языка в свете трудов И.В.Сталина по языкознанию // Известия АН СССР, ОЛЯ. - М.,1952. - Т.XI. - Вып.3. - С.193-205.

Ясаи Л. Существует ли вид и в неславянских языках? (заметки по типологии вида) // Studia Slavica Savariensia. -1993. - N2. - 98-105. Яцкевич Л.Г. Вопросы русского формообразования: функциональ­но-типологический подход в морфологии ( на примере имен суще­ствительных). - Минск,1987. - 128 с.

Ajdukiewicz   K.   O   znaczeniu   wyrażeń   //   Ajdukiewicz   K.   Język   i poznanie. - Warszawa: PWN,1985. - T.1, s.102-136. Albertazzi  L.  Some elements of transcendentalism  in Ajdukiewicz // Ruch filozoficzny,1993. - Tom L, s.20-22.

Anderson J.R. Language, Memory and Thought. - Hillsdale, New Jer­sey,1976. - 546 p.

Anderson J.R., Bower G.H. Human Associative Memory. - Washing­ton,1973. - 524 p.

Arochová O. Vzťahy medzi jazykovými  a  kognitívnymi štruktúrami v ontogeneze // Jazykovedný časopis. - 1984, s.178-186. Baley    S.     Psychologia    wychowawcza    w    zarysie.    -    Warszawa: PWN,1958, 415 s.

Blanár V. Lexikálny význam a principy jeho poznavania // Jazykovedné štúdia. - 1980. - XVI, s.169-170.

Blanár V. Od myšlenkového odrazu k lexikálnemu významu // Jazykovedný časopis,1976. - č.2, s.99-116.


 

524

Blanár V. Organizacia slovnej zásoby // Jazykovedný časopis,1985. -č.1, s.23-31.

Bobrow D.G. Natural Language Input for a Computer Problem-Solving System // Semantic Information Processing. - Cambridge, Massa-chusets, London, 1968, pp.135-213.

Bojar B. Prawda i falsz w języku naturalnym // W świecie znaków. -Warszawa,PTF,1996, s.257-266.

Bonfantini M.A. Czym jest semiotyka i do czego służy // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.43-51.

Bruner J. Child's talk: Learning To Use Language. - New York-London,1983, 144 p.

Brykczyński P. Ens et falsum // W świecie znaków. - Warszawa,PTF, 1996, s. 119-125.

Buczyńska-Garewicz H. Derrida a Peirce // W świecie znaków. -Warszawa,PTF,1996, s.211-215.

Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax, Cambridge, Massachus-sets,1965.

Chomsky N. Knowledge of Language: Its Nature, Origin and Use, New York,1986.

Clark H.H., Clark E.V. Psychology And Language : An Intvoduction To Psycholinguistics, New York, 1977.

D'Agostino F.  Mentalizm i racjonalizm w ujęciu Chomskiego // Noam Chomsky: Inspiracje i perspektywy. - Warszawa:PTS,1991, s.27-57. Daneš F. A three-level approach to syntax // Travaux linguistiques de Prague,1964, vol.1.

Daneš Fr. Pokus o strukturní analýzu slovesných významů // Slovo a slovesnost. - 1972. - č.3, s.193-207.

Dembińska-Siury D. Retora Gorgiasza pochwała i obalenie retoryki // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.217-221. Diankow B. W sprawie adekwatnej interprenacji logiczno-semantycznej języków  naturalnych  // W świecie  znaków. -Warszawa,PTF,1996,s.53-57.


 

525

Dokulil   M.   K   otázce   predikability   lexikálného   významu   slovotvorně

motivovaného slova // Slovo a slovesnost, 1978. - č.3-4, s.244-251.

Dokulil   M.   Tvoření   slov   v   češtině.   Teorie   odvozování   slov.   D.1.   -

Praha,1962, 263 s.

Fife J.  Funkcjonalizm jako szkoła językoznawcza // Noam Chomsky:

Inspiracje i perspektywy. - Warszawa: PTS,1991, s. 183-188.

Fodor J.A., Beuer T.G., Garret M.F. The Psychology of Language. An

Introduction to Psycholinguistics and Generative Grammar, NY,1974.-

537 p.

Fodor J.D. Semantics. Theories of Meaning in Generative Grammar,

Cambridge,Massachussets,1980, 225 p.

Gizbert-Studnicki    T.     Przekład    tekstów    prawnych    jako    problem

semiotyczny // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.127-134.

Gonet W. Status poznawczy klasycznej fonologii generatywnej// Noam

Chomsky: Inspiracje i perspektywy. - Warszawa: PTS,1991,s.157-168.

Grzegorczykowa   R.   Zarys   słowotwórstwa   polskiego.   -   Warszawa:

PWN,1981, 96 s.

Gumański   L.   Garść   uwag   o   definicjach   //   W   świecie   znaków.   -

Warszawa,PTF,1996, s.135-144.

Halliday M.A.K. System and Function In Language.- London,1976,250

P-

Heinz A.  Dzieje językoznawstwa w zarysie.-Warszawa:PWN,1978,517

s.

Helman A. Z dziejów pojęcia znaczenia w filmie // W świecie znaków. -

Warszawa,PTF,1996, s.223-230.

Hlavsa Zd.  Denotace objektu a její prostředky v současné češtině. -

Praha,1975, 111 s.

Horecký J. Morfematická štruktúra slovenčiny.- Bratislava,1964,194 s.

Horecký J. Vývin a teoria jazyka. - Bratislava,1983, 112 s.


 

526

Jadacki J.J. Horyzont filozoficzny pra-polaków w świetle studiów ety-

mologicznych Aleksandra Brücknеra // Методологiя культурного про-

цесу. - Тернопiль,1991. - С. 129-134.

Jadacki     J.J.     O     pojęciu     istnienia     //    W     świecie     znaków.

Warszawa,PTF,1996, s.59-69.

Jakobson   R.,   Halle   M.   Fundamentals  Of Language.  -  The   Hague  -

Paris,1971.

Kleparski   G.   Leksykalna   zmiana   znaczeniowa   w   świetle   gramatyki

N.Chomskiego i gramatyki kognitywnej // Noam Chomsky: Inspiracje i

perspektywy. - Warszawa: PTS,1991, s.169-181.

Kmita   J.   O   kulturze   symbolicznej.   -  Warszawa:   Centralny  ośrodek

metodyki upowszechniania kultury,1982, 162 s.

Kmita J Spoleczny dyskurs naukowy // W świecie znaków. - Warszawa,

PTF,1996, s.145-154.

Kotarbiński T. Hasło dobrej roboty. - Warszawa: Wiedza powszechna,

1968, 368 s.

Kotarbiński   T.   Sprawność   i   bląd.   -  Warszawa:   Państwowe   zakłady

wydawnictw szkolnych,1970, 307s.

Koj L. Metodologiczne własności pozanaukowych tworów poznawczych

// W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.155-162.

Kuchař     J.     Základní     rysy     struktur     pojmenování     //     Slovo     a

slovesnost,1963. - č.2, s.105-114.

Machač J.  K lexikologické  problematice  slovních  spojení // Slovo a

slovesnost,1967. - č.2, s.137-149.

Magala   S.   Modne   kierunki   filozoficzne.   -   Warszawa:   Warszawska

krajowa agencja wydawnicza,1984, 147 s.

Marchand H. Studies In Syntax And Word-Formation. - München,1972,

439 p.

Mathesius V. Řeč a sloh. - Praha:SPN,1966,103 s.

Mathesius V. Jazyk, kultura a slovesnost.- Praha: Odeon,1982,701 s.


 

527

Mathesius V. Obsahový rozbor současné angličtiny na základě obecně lingvistickém. - Praha: SPN,1961,279 s..

Morawski   S.   O   niektórych   dzisiejszych   potyczkach   z  filozofią  // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.173-181. Muszyński Z. Noam Chomsky: gramatyka, gramatyczność i twórczość, czyli   między   gramatyką   i   polityką   //Noam   Chomsky:    Inspiracje   i perspektywy.- Warszawa: PTS,1991, s.11-5.

Nowak L. O supozycjach i sądach // W świecie znaków. - Warszawa, PTF,1996, s.81-88.

Ogden C.K., Richards L.A. The meaning of meaning. A study of influ­ence of language upon thought and of the science of symbolism. -London,1936. - 363 p.

Omyła M. W poszukiwaniu formalnych zasad interpretacji znaków // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.89-94.

Oravcová A. Obsah a forma v polovetných konštrukciách // Jazykovedný časopis,1980. - č.1, s.35-39.

Piaget J. Strukturalizm. - Warszawa: Wiedza powszechna,1971, 176s. Poldauf I. Tvoření slov // O vědeckém poznání soudobých jazyků . -Praha,1958, s. 143-153.

Przelęcki M. Nieokreśloność jako problem semantyczny // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.95-108.

Psycholinguistics.   A   Survey   jf   Theory   and   Research   Problems   / Charles E. Osgood, Thomas A. Sebeok. - Baltimore,1954, 203 p. Quillian M.R. Semantic Memory // Semantic Information Processing. -Cambridge, Massachussets, London,1968. - pp.216-270. Rudniański J. Efektywność myślenia. - Warszawa: Państwowe zakłady wydawnictw szkolnych,1969,224 s.

Russell B. Descriptions // Semantics and the Philosophy of Language, Urbana, Illinois,1952., pp.95-108.

Rzepa T. Lwowskie propozycje psychosemiotyczne // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.247-255


 

528

Saloni Z.  Unilateralne s bilateralne podejście do znaków języka // W świecie znaków. - Warszawa,PTF,1996, s.287-294. Saporta   S.    Psycholinguistic   Theories   and   Generative   Grammars, Eugene, Oregon,1967, 32 p.

Schaff A. Teoria poznania. - Warszawa: PWN,1965,145 s. Schaff A. Język a poznanie. - Warszawa: PWN,1964,277 s. Semantics and Philosophy, New York,1974,291 p.

Semantics     and     the     Philosophy     of     Language,     Urbana,      Illi­nois,1952,289p.

Semantics of natural language, Dordrecht, Holland,1972, 769 p. Simons P. Ajdukiewicz's early theory of meaning and its predecessors // Ruch filozoficzny,1993. - Tom L. - №1, s.6-8. Skalička V. Hyposyntax // Slovo a slovesnost,1970. - č.1, s.1-6. Szymański T. Słowotwórstwo rzeczownika w bułgarskich tekstach XVII-XVIII wieku. - Wrocław: Wydawnictwo PAN,1968, 199 s. Šaur Vl.  O  deverbativním  původu  některých  adjektiv  (gluchъ,  slěpъ, prostъ i jiných) // Slavia,1981, roč. XLX, seš. 1.,s.52-60. Štěpan     J.     K    základním    sémantickým     pojmům    //    Jazykovedný časopis,1986. - č.2, s.133-148.

Tischner J. Myślenie według wartości. - Kraków: Znak,1993, 523 s. Tokarski R. Struktura pola znaczeniowego (studium językoznawcze). -Warszawa - Wrocław, 1984,159 s.

Tokarz   M.   Komunikacja   poza   gramatyką  //   W   świecie   znaków.   -Warszawa,PTF,1996, s.109-115.

Topolińska Z. O implikacji semantycznej: przymiotnik → rzeczownik // Македонски jазик. - Скопjе,1983. - Год XXXIV. - С.51-87. Topolski J. O strukturze narracji historycznej // W świecie znaków. -Warszawa,PTF,1996, s. 191-197.

Wójcicki R. Logika paraimplikacyjna // W świecie znaków.- Warszawa, PTF,1996, s.199-208.

 

 

 
 

Обратно на главную страницу сайта

Обратно на главную стр. журнала